Чтение онлайн

— Мам, а где Денис? — спрашивает Олька, оторвав меня от разговора с моим юристом, с которой у нас сложились вполне приятельские отношения.

— На тренировке, — отвечаю на автомате, но глянув на часы, удивленно вздергиваю бровь и начинаю волноваться, так как сын уже полчаса, как должен был приехать.

Извинившись перед гостями, поднимаюсь из-за стола и спешу к телефону, чтобы узнать, в чем дело, но тут раздается звонок в дверь.

Как назло, поблизости никого, чтобы открыть. Чертыхнувшись и натянув в тысячный раз фальшивую улыбку, иду открывать.

— Лори, прости за опоздание! Был в Нью-Йорке, и рейс задержали, поэтому так получилось. С Днем Рождения! — вручает мне Анри букет в сиренево-белых тонах, я открываю рот, чтобы поблагодарить, да так и застываю, заметив паркующуюся на подъездной дорожке знакомую до дрожи серебристую Бугатти, из которой через минуту выходит сначала мой сын, на минуточку, с разбитым лицом, а следом Красавин.

— Анри, спасибо! Проходи, пожалуйста, я сейчас, — выпаливаю на одном дыхании, а потом, сорвавшись с места, мчусь навстречу прихрамывающему Дениске. Все внутри меня стынет в ужасе и шоке. Моментально забывается и измотанность, и день рождения, и все на свете.

Заключив в дрожащие ладони отекшее лицо сына, лихорадочно осматриваю заплывший глаз, рассеченную бровь с запекшейся кровью, разбитые губы и меня просто накрывает шквалом неконтролируемых эмоций.

— Боже, что случилось? Тебе нужно в больницу, нужно сделать снимки, КТ… У тебя голова кружится? Как ты себя чувствуешь? Кто это сделал? Что произошло? — тараторю взволнованно, не зная, за что хвататься.

— Мам, да все нормально, перестань кудахтать, просто спарринговались, — отмахивается Денис и косится на Богдана, у меня же глаза на лоб лезут.

— С ним?

У Красавина вырывается смешок, Дениска же, красноречиво вытаращив глаза, едва у виска не крутит.

— Мам, ты прикалываешься что ли? Я бы не выжил. Богдан наоборот… — сын, замявшись, прикусывает губу, явно что-то скрывая, но тут же морщится от боли и раздраженно подытоживает. — Короче, все нормально, хватит причитать.

— Нормально?! Вот это нормально?

— Мам!

— Что «мам»?! Я, по-твоему, плачу тысячу с лишним долларов за то, чтобы тебе вышибли мозги на каком-то сраном спарринге?

— Да, боже, я же сказал, все в порядке! Прекрати разводить цирк! Ты, блин, можешь хоть раз меня послушать! — срывается Денис, покраснев от злости и смущения. Меня это настолько обескураживает и задевает, что не нахожу слов. Зато находит Красавин.

— Эй, чемпион, полегче, твоя мама просто волнуется за тебя, — вспарывает он мне вены своим бархатным голосом, выводя окончательно из равновесия.

— Да я понимаю, но… — сын пытается оправдаться и говорит что-то еще, но я не слушаю, изо всех сил стараясь успокоиться.

— Давай, ты лучше нас представишь, — предлагает Красавин, сводя мои попытки в ноль.

— Да, конечно, — неловко соглашается Денис, и вся эта встреча действительно становится цирком. — Моя мама — Лариса. Мам, это Богдан Красавин.

Тяжело сглотнув, перевожу взгляд на Красавина, но перед глазами снова картинка, как он обнимает полуголую девицу, сидящую у него на коленях, и меня захлестывает боль пополам со злостью.

— Ага, я в курсе, две недели же за ним бегала, — язвлю, припоминая слухи, и не в силах сдержаться, добавляю еще более ядовито. — Знала бы, что сам прибежит, не утруждалась бы.

У Красавина дергается уголок рта в понимающей усмешке, а потом он и вовсе начинает смеяться, я не сразу понимаю, что эта пантомима для Дениса, у которого вытягивается от моих пассажей лицо.

— Мам, ты совсем?

— Мама у тебя с юмором, — подмигнув, спасает Красавин положение, что мгновенно приводит меня в чувство. Особенно, когда сын скептически тянет:

— Да вообще…

— Выдыхай, думаю, мы поладим, — весело заверяет его Богдан. — Иди, прими душ и поспи немного, завтра отек спадет, а через неделю и вовсе будешь, как новенький.

— Хорошо, спасибо еще раз...

— Не за что. Ты — молодец. Иди, а то еле стоишь. Я поговорю с твоей мамой, не переживай.

Денис явно хочет что — то возразить, но Богдан как-то так смотрит, что сын моментально сдувается. Они обмениваются рукопожатиями, а я ни черта не понимаю.

— Что это все значит?

— Что он здесь делает? — одновременно обрушиваемся друг на друга, стоит только Денису войти в дом.

Я непонимающе вскидываю бровь, а Красавин поясняет:

— Разве это не должен был быть «ужин в кругу семьи»? — припоминает он мне мой ответ на давнишний вопрос о том, как я буду праздновать день рождения. — Твой лягушатник повышен в звании? Или теперь с инвесторами надо не только ужинать в ресторанах, но и приглашать на семейные праздники? А дальше что?

Сказать, что я обалдела от таких предъяв — не сказать ничего. Да как он смеет вообще после всего?!

— А дальше я сниму это чертово платье, усядусь полуголая на него верхом, а ты посмотришь, как оно! — выплевываю, задрожав от бешенства и накатившей боли, когда Красавин вместо того, чтобы хотя бы виновато опустить взгляд, смотрит нагло мне в глаза и кривит губы в едкой ухмылке.

— Окей, дроля, жги, — невозмутимо пожимает он плечами, только вот истерично бьющаяся венка на шее выдает его состояние, но в следующую секунду мне становится не до этого, когда, обойдя меня, Богдан направляется к дому.

— Что ты делаешь? — недоумеваю, глядя ему вслед.

— Как что? Иду смотреть твое шоу, ты ведь сама пригласила, — бросает он издевательски и открывает входную дверь, отчего у меня холодеет внутри, и горло перехватывает спазмом.

— Ты с ума сошел? — выдыхаю еле слышно, так и не двинувшись с места, прожигая его, остекленевшим от накативших слез, взглядом.

— А ты не заметила? — прилетает мне очередная, ломаная усмешка, а после снисходительный смешок. — Да не волнуйся так, обещаю, ни один француз не пострадает.

— Что ты пытаешься сделать? — подхожу почти вплотную и тону в синеве, пропитанной горечью. — Отомстить, наказать, сделать мне больно? Ты этого хочешь?

— Я сказал тебе, чего хочу, — в миг посерьезнев, цедит он сквозь зубы.

— Да, но решил двигаться дальше и двинулся прямиком в какую-то девку. А теперь вдруг что?

— Понял, что без тебя мне хуже, чем с тобой, — хлещет в очередной раз словами, будто кнутом, ничего не отрицая. И это так больно, так нечеловечески больно…

— Как лестно, — оскалившись, невероятным усилием сглатываю подступивший ком слез.