Чтение онлайн

— Да грех жаловаться!

— Что в мире делается, Вилен Владимирович? — Голос зазвучал яснее, из чего следовало: маска повисла скорее всего на одном ухе, открыв пожухлый ротик.

— Мор! — мрачно выдавил Адаев и тут же устыдился своего пессимизма. Негоже взваливать дополнительный груз на человека и без того несущего бремя лет.

А Шурочка тем временем тему подхватила:

— Один из сыновей Анастасии Цветаевой тоже умер от инфекции. Давно уже… В гражданскую войну.

«Сейчас оседлает своего любимого конька!»

— Потрясающая и во многом поучительная история сестёр Цветаевых! Две родные души- два полюса. Старшая — поэт- новатор, у младшей- пара забытых нынче книжек. У Марины, подпитывающейся энергией плотской любви, ранняя ужасная смерть. У Анастасии, добровольно вставшей в молодости на путь аскезы, долгая жизнь и мирная кончина.

— И кто прав?

— Не знаю! — доносится из трубки.

«Ответ, достойный мудреца, пусть и доморощенного!»

— Шурочка, я звоню по делу.

— По какому же, позвольте спросить?

— А вы хорошо знали вашего соседа Геннадия Мякушева?

— Раскланивались по-соседски. Да и только.

— А его гражданскую жену вы встречали? — Вилен Владимирович из уважения к покойнице вместо слова «сожительница» употребляет расхожий эвфемизм.

— Капитолина проживала здесь какое-то время. — Последовала пауза. Воображение журналиста нарисовало Шурочкин лоб, который напружинился в стремлении вспомнить конкретные годы. Увы, знаменитая секретарская память стала давать сбои, и женщина ограничилась коротким уточнением:-До его гибели. — До журналиста донеслись какие-то посторонние звуки. «Поправляет подушку за спиной». — А потом начались хлопоты. Капитолина отсудила жильё у родственников в пользу своей дочери.

— Как это ей удалось?

— Геннадий- благородный мужчина-признал отцовство.

— Но ведь дочь погибла в той же аварии, что и Геннадий. Или я не прав?

— После того несчастья у Капы внутри точно течь образовалась. Она стала худая и окаменевшая.

«И денежки за квартиру никуда не вложила. Предпочитала жить скромно и незаметно.

По какой такой причине?»

Итак, его мать ему не родная. А его няня — родная. Слишком это неожиданно, чтобы переварить с ходу. И слишком лично его касается, чтобы новость выплюнуть и растереть.

Нет, пока не укладывается в голове, что София ему никто. А каких-то два десятка лет он был ничем. Пустое место. А есть только готовая на всё яйцеклетка нанятой женщины и первый в колонне сперматозоид мужа его официальной матери.

Трындец! — Так выражался личный водитель отца Толя.

Стук в дверь. Манера матери — звонко и неотвратимо.

— Не помешаю?

«Интересно — чему?» — хотел бы он задать следующий вопрос, но воздержится.

— Я бы хотела, сынок, потолковать кое о чём?

«Они что…сговорились?»

— Не буду ходить вокруг и около. Если карантин продлится ещё пару месяцев, «Библиофилу» придёт «кирдык». Мы с папой — вышли из 90-ых, а потому готовы к любому раскладу. Но за тебя нам тревожно.

— Но мама…я член семьи и должен буду. Короче, как решите, так я…

— Сынок, сидя внутри охраняемого периметра, ты не представляешь, какие…

— Стихии бушуют вне «Красных кирпичиков?»

— Прости за банальность, но напомню: предупреждён значит вооружён.

— Но я не собираюсь ни с кем бодаться.

— А придётся. Эта жизнь устроена именно так. Выживает сильнейший. Остальные удобряют почву.

— Мам, а ты случаем не сгущаешь краски?

— Хотелось бы так думать! — При этих словах она встала и, наклонившись к Луке, чмокнула его в макушку. Как делала всегда. — Я люблю тебя, сынок!

— И я люблю тебя, мама.

На мансарде ещё долго держался аромат её духов. Это мешало сосредоточиться на более радостных предметах.

Переулок «Проходной» во времена молодости Бабуленции ухоженностью не отличался. Да и сейчас был немногим лучше. Но всё искупала водная гладь.

Никогда ещё воздух не казался мне таким вкусным! Я нарезаю круги вокруг озера и дышу, дышу, дышу. Мало-помалу альвеолы моих бронхов выдавливают молекулы тюремного СО2. А с ними и память о том, как лязгали двери, когда двигались в пазы мощные штыри.

В камере матрацы убирают после ночного сна — ни прилечь, ни подремать. Так что после отбоя бухаешься в койку и спишь, как убитый. (Выражение Бабуленции.) Удивительное дело, но в тюрьме мне снились только хорошие сны. Наверное, так мозг защищается от негатива.

Сокамерницу раздражало моё «мельтешенье». Я вынуждена была значительную часть времени сидеть за столом. Зато когда её уводили к следователю… Я двигалась по кругу, воображая, что гуляю вокруг озера. Чего-чего, а воображением не обделена. И оно одаривало шелестом камыша, хлопаньем утиных крыльев, соловьиными серенадами.

Переносилась и в дом Дамировых. Картинки представлялись такими яркими, будто смотрела фильм. Ночью шёл его повтор. Но эту тему надо закрыть. Где — я, и где Дамировы!

Пора подумать о ночлеге. Бросаю последний взгляд на воду. А на ней отчётливо прорисовывается острый угол. Это по своим делам плывёт ондатра. Если она до сих пор живёт здесь… Значит ли это, что вода достаточно чистая?

Я разворачиваюсь и тут же спотыкаюсь о пластиковую бутылку. Волна ярости поднимается внутри. Гашу её глубоким вдохом и протяжённым выдохом. А ругательное слово, готовое сорваться с языка, выплёвываю. Потом нагибаюсь и поднимаю пластик. В память о Бабуленции.

Бесцельное брожение по улицам. В кошельке — ни копейки. Да и кошелька нет.

Ничего не остаётся как идти в общагу. И я присоединяю свои шаги к стотысячному топоту Мирного. Приблизительно столько людей, согласно индексу самоизоляции, находятся в этот момент вне своих домов.

Иду по мосту ФУБХУХО быстрым шагом. От долгого простоя мышцы радуются каждому движению. Но к «Голубятне» прокрадываюсь с тыла- со стороны мусорных контейнеров. Удача! Возле них маячит знакомая фигура. При виде её оживает Бабуленция:

— А вот и мистер Контейнер!

Так она прозвала дядю Колю. Из-за его привычки таскать из него всякий хлам.