Чтение онлайн

И чем эта семейная история не повод для рассказа?

Часть скулы, куда пришёлся удар, пульсирует в так с сердцем. Но по крайней мере я в безопасности.

Сокамерница — молодая цыганка. Сидит в своём уголке и мне не докучает. От неё услышала только одну фразу: «Что у тебя на голове? Ты что бешеным ежом причёсывалась?». Ответа она не получила. И правильно. А то ещё привяжется с разговором. Уболтает в конец.

Я сажусь за стол и начинаю прокручивать в голове последние события.

Берег озера. Мужик с палками для скандинавской ходьбы. Он хотел меня прикончить. Потом была мёртвая тётя Оля. И вот тюрьма. Которая правильно называется так- камера предварительного заключения.

Цыганка сидит без движения, а её подбородок почти упирается в ключицы.

Я снова пытаюсь сосредоточиться на мужике с лыжными палками. То, что это не ЗОЖ, — факт. С ним не было разноглазой собачонки. Что дальше?

Воспоминания набегают каким-то пульсирующими картинками. А в ушных раковинах звучит: «Чур три раза — не моя зараза!» Так говорила тётя Оля. Или дядя Коля? Не помню.

А что было до того?

За стенкой разговаривали на повышенных тонах. Доминировал голос тёти Оли. В отличие от флегмы-брата, женщина заводилась с полуоборота и не останавливалась, пока не выпускала весь пар. К счастью, это занимало немного времени.

Что-то брякает в двери. Это принесли еду. Мутит от запаха еды. Отдаю свою порцию цыганке.

В висках стучат молоточки. На стене — пятно цвета высохшей шпаклёвки. А в нашей общаге было цвета мочи. Если верить Бабуленции, оно возникало сама собой — без видимых причин. А все попытки от него избавиться давали временный результат. Желтизна появлялась снова. И при этом пахла отнюдь не продуктами жизнедеятельности, а чем-то цветочным.

Сокамерница умяла мою порцию и удовлетворённо сложила руки на животе. На её указательном пальце запеклась капелька крови. Будто недавно отодрали заусеницу.

А руки у того мужика были в перчатках. Голубые, латексные перчатки.

Объявляют отбой. Можно ложиться. Опять будут кошмары!

Что доктор говорил про них? Сны- неудачники. Которые провалили своё задание — оберегать психику сновидца от «бессознательного».

На этот случай имеется заклинание:

В отличие от Ребекки, героини Дафны Дюморье, Вилену не хотелось сберечь это воспоминание, заперев его во флакон, как духи, а потом при желании вытащить пробку. Память не тускнела и не выдыхалась.

Путь к тому дому он нашёл с завязанными глазами.

Прекрасный образчик сталинского ампира. С классическим белым фронтоном, с резными венками под окнами и башенкой на крыше. А ещё мемориальная доска на фасаде, под ней-два вазона для цветов. И они не пустуют.

Даже тогда, когда Капитолину арестовали, сюда приносили свежие букеты. Поговаривают, что Капа заплатила за это подношение заранее и на годы вперёд. Сочиняют! Откуда у скромной разнорабочей такие средства?

Когда Вилен Владимирович был здесь в последний раз? — Прошлым летом. И как всегда притормозил у мемориальной доски. Оттуда на мир смотрели умные Генкины глаза. Форма усов, да и характерный прищур делали мужчину похожим на Андрея Тарковского. Его «Солярис» в своё время произвёл на юного Вилена сильное впечатление и даже поспособствовал формированию образа Творца.

Адаев притормозил и, откозыряв теперь вечно улыбающемуся сопернику, пророкотал:

— Салют, Генка!

В какой-то момент правый Генкин ус дёрнулся, а в глазах заплясали… Чёртики не чёртики, но нечто плохо поддающееся определению. И Адаев поймал себя на желании протянуть портрету руку. Но вовремя пресёк его и потянулся к дверной ручке.

Похоже, что их связь не прервалась и после отбытия бывшего коллеги в мир иной. И не то, чтобы Вилен держал на него зло из-за Капы. Нет, причиной была не ревность. Генка и Капа сошлись уже после того, как была поставлена точка в романе молодого сотрудника редакции «Вести Мирного» и метранпажа типографии «Маяк».

Адаев, увидевший впервые Мякушева на пороге своего кабинета в солдатской шинели, и помыслить не мог, что этот прыщеватый паренёк сделает блестящую карьеру — от внештатного корреспондента до редактора главной городской газеты. А потом и вовсе головокружительный подъём — директор типографии, заместитель главы администрации. Завидовал ли он Генке? — Ещё как! Пока тот не попал в аварию. А какая зависть к мертвецу?

Дом с мемориальной доской известен в городе ещё и Шурочкиным огородом- самым гламурным в городе: грядки, засаженные садовой земляникой, овощами и зеленью, обрамлены бордюрами из стриженого самшита, а под ногами похрустывает гравий дорожек. Имеетсяи резная скамейка, по обеим сторонам которой возвышаются декоративные вазы.

В юности Шурочка слыла поклонницей Марины Цветаевой. Кое-кто из горожан утверждает, что шагая по улице по каким-то своим делам девушка декламировала её стихи. Нет, не во весь голос. А так чтобы соблюсти приличия.

Другой источник информации утверждал, что в предпочтении у девушки были строчки о любви, типа:

Сама Шурочка ни в каких-то выдающихся танцах, а тем паче поцелуях замечена не была, большую часть жизни проведя в приёмной директора бумажной фабрики «Заря».

«Скромные, невидные девушки старятся как-то незаметно», — такая мысль посещала многих, кто бросал взгляд поверх плетёного забора, которым посадки под окнами Шурочкиной квартиры на первом этаже отделялись от остального двора.

Шурочка, положив под спину большую расшитую диковинным узором подушку, обычно устраивалась на уже упоминавшейся скамье.

Судя по птичьим трелям, доносившимся из трубки Вилена Владимировича, эта кованая скамья нынче служила местом изоляции для бывшей секретарши самого богатого капиталиста города Мирного.

Окажись журналист сейчас в этом садике, старая дева сначала приветственно помахала бы ручкой, а потом, блюдя социальную дистанцию, решительно указала бы на раскладной стульчик в отдалении.

— Как поживаешь, Шурочка? — Давнее знакомство дозволяло журналисту подобное панибратство.

— Хо-шо-шо…Судя по голосу, на Шурочке была одета маска. — А вы? — Шурочка по давней секретарской привычке соблюдала субординацию и на «ты» не переходила.