Чтение онлайн

Он пытается войти в нее и надышаться ее лицом одновременно. Кровь кипятком мчит по жилам, когда она протестующе мычит.

— Подожди… Рома, подожди.

Кира смотрит на него, глазами мягкими, испуганными. Он вспоминает кто такой этот Рома — это он сам, оказывается.

— Конечно, — вырывается у него, как из глотки, заваленным сердцем. — Конечно. Что такое, милая.

Она как будто пытается отодвинуться, и его рука — быстрее мыслей. Блокирует все ее шансы. Он снова засасывает сладость ее изгибов у предплечья. Пускай все губы сгорят, сам себя уже не потушишь.

— Что такое, — шепчет он куда дотягивается. — Скажи мне.

Теперь прижимается к нему, и дрожью, этой своей волнительной дрожью, хлещет по обнаженной плоти его сердца кнутом. Удар и рассекает, удар и рассекает…

— Рома, — трусится как листок на ветру, и теперь еще и глаза прячет, — Рома… Я… Прости меня. Давай я лучше….

Она или разворачивается или нагибается, а может — одновременно… Но накрывающую его разбухший член ладонь Роман цепляет на запястье. Она явно пытается наклониться к головке. Его уже самого трясет. Как по дороге из сплошных камней.

— Нет, — рокочет он и запястье дергает. — Что это еще такое. Зачем ты. Хочу тебя. Тебя, тебя, тебя. Чтобы до упора. Милая моя…

Вдохи и выдохи он опять у нее ворует. Его, как ничтожную песчинку, несет лавиной, а под лавинами не выживают.

— Ты можешь все мне рассказать, ты можешь все, ты знаешь?

Она, слава богу, внимательно слушает и глаз не отводит. Не отворачивается. Но дрожит-дрожит на нем. В ее темных глазах плещутся мириады переживаний, и он пропитывается каждым из них. Неважно, что подсчитать невозможно, он пропитается всем. Она его уже всего слопала и не заметила, в ему остается лишь беспомощно барахтаться…

— Все-все-все, — шепчет он, — можешь рассказать. Что такое? Болит что-то? Не… хочешь меня… сейчас?

Тремором его поводит из сторону в сторону, плечом от одного сидения из кожзама до другого, но он выдавливает слова из себя комками.

— Мне страшно, — хватается пальцами она за его грудину, — мне… страшно.

Они смотрят друг в друга бесконечно. Десятки, а может сотни взмахов ресниц.

— Чего… страшно? — отмирает Карелин первым..

Кира тянет и тянет его одежду на себя. Но здесь негде развернуться, чтобы оттянуть что-то далеко. Значительно. И оттянуть время.

Она не отвечает. Слова не удается в речь сформировать.

— От меня страшно? — уже с нажимом рокочет он.

Кира мотает головой, и он осыпает ее лицо спонтанными поцелуями. Стараясь прижаться к нему до конца, каждым клаптиком тела, она сбивчиво шепчет:

— Только медленно… Без… Медленно.

— Конечно, — зацеловывает он ее жаром повсюду, — конечно, хорошо.

Ее пальцы не в состоянии разжаться и она намертво держит его за ворот. Собственный выдох отзывается трепетом по всему телу, когда Рома проскальзывает в нее со второго раза. Он давит и давит, для глубины, но все — проникновение, ласки, подходы — действительно медленно.

Глаза сами собой закрываются, когда их тела начинают раскачиваться невпопад.

Сердце вхолостую изнутри отстреливает ударами, и Кире нужно держаться, ей так нужно держаться за что-то… Тепло накатывает волнами. Будоражит кожу изнутри. Вмиг такой горячкой оборачивается, что, кажется, только один выход остался — выпрыгнуть из кожи насовсем…

Рома кончает в нее, все сильнее и сильнее ее за затылок в себя вжимая.

Кира наконец-то отпускает ворот его пальто.

— Неудобно тебе, — шепчет он быстро, — сейчас я придумаю что-то, милая… Кира? Кира!

Ей нужно выползти из машины. С этого узкого сиденья. Она старается и за подлокотник себя поддерживать, и по волосам успокаивающее пройтись ладонью.

Все внутри намешано, наболтано, и рванет сейчас смесь. Ей нужен воздух. Пространство, где и для мыслей появится широкий радиус.

Она понимает, что на грани слез. От горечи осознания движется быстрее, открывая дверцу прямо на трассу. Где изредка машины проносятся мазком. Не готовые тормозить.

Нет, больше нестрашно. Совсем непонятно. Нужно выйти отсюда. Он что-то талдычит сзади, но она не может смотреть на Рому. Слишком много его. Что… что она испытывает? Наверное, перегруз. Стресс.

От неуверенности.

Она сама с собой устала бороться.

Выдохлась и больше не может сомневаться.

Она обнаруживает, что отошла от машины на десяток шагов, когда по шоссе справа рядом грохочет КАМАЗ.

— Кира!

Она оборачивается, а Роман застыл у капота. Неугомонный ветер путает его волосы.

Больно смотреть в его лицо, как прямо на солнце больно поднимать взгляд. Иссушенное усталостью, оно искажено выражением несовместимости: нерешительностью и бешенством.

Кира знает, что он не злится на нее. Из ледяной клетки грудины вырываются рыдания, но почему-то слезы тают до того, как выкатятся из глаз.

— Что, Кира? — оборвано кричит Рома. — Что… такое? Я сделал что-то не то?!

— Все то, — шепчет она, — все то.

Непонятно, различает ли он ее ответ.

Вот и препятствие. Карелин всегда делает все то. Для нее. Она все готова принять, что он делает. Это всегда оборачивается преимуществом для него.

Все всегда оборачивается преимуществом для него.

— Тогда… Почему ты убежала! Почему!

Он вытирает рот рукой, и берет курс по прямой на девушку. Она тут же делает шаг назад, и Карелин дерганно останавливается.

Выглядит столь потерянным и беспомощным, что у Киры над ребрами все рвется наружу. Она хочет пойти обратно к нему, но не может!

— Ничего! — кричит она в ответ. — Мне нужно успокоиться. Одна минута! Просто успокоиться!

— От чего! — ревет он громом столь внезапно, что, кажется, земля под ними способна пошатнуться. — От чего тебе успокаиваться!

Слезы наконец-то собрали достаточно влаги, чтобы вырваться наружу.

Ну вот. Теперь Кире придется сказать. Потому что она больше не выдержит. Не может молчать.

— Непонятно, что ждать от тебя. Я не понимаю. Я не знаю! Все… как в тумане. Я не знаю, как чувствовать себя уверенной… дальше. Я все время сомневаюсь.