Чтение онлайн

Скованно удерживая за локоть, будто я под конвоем.

Незнакомые прохожие бурно реагируют на наш вид. Его — окровавленный и мощный. Мой — избитый и хрупкий.

В Гостинице он приказывает Светлане провести нас в комнату для встреч, но тут я вырываюсь. Пока она готовится к инсульту, Кулак впервые за последние десять минут смотрит на меня.

Берет опять под локоть, и ведет по лестнице в свой номер.

На втором пролете понимаю, почему он хотел в комнату для встреч. А не в номер.

В комнате скрывается в ванной на некоторое время. Я на стуле сижу и слушаю как цифровые цикады разрывают его планшет перекликиванием, сообщение за сообщением.

Кулак даже майку не натягивает, когда в спальню возвращается.

Хочу спросить, не помочь ли с ранами на руках, но во рту царит забвенный паралич.

Что-то во мне надрывается — будто внутренности бутафорией оказались и сейчас с них шелестом фольгу срывают — когда он на корточки передо мной присаживается, с обнаженным торсом. О Боже. Это хуже всего. Я на грани слез.

— Когда это случилось, конкретно? — спрашивает он тихо.

— Ты… имеешь в виду… то? — выдавливаю и выдавливаю.

Молчит и смотрит долго. Злой и деловой.

— Да, — наконец уточняет.

— Вчера до обеда.

— Конкретная причина, почему ты не сказала и разыграла спектакль? Конкретная, без деталей.

Я вздыхаю, это длится минуту где-то. Процесс. Вбирания воздуха. Он за колено меня берет, не нежно и не успокаивающе. Просто в лапу цепляет, и нет больше коленка.

— Потому что… я больше всего на свете не хотела… чтобы ты узнал и разочаровался во мне.

Говорю правду, ибо физических сил на ложь нет.

— Это конкретная?

— Да, — шепотом отзываюсь.

— Ты покрываешь его? — очень ровным и очень злым тоном интересуется Вася.

Во все глаза в него смотрю.

— К-кого?

— Мразь эту. Загродского.

— Ч-что?

И от гнева у меня в глазах белым полотном комната покрывается. Я вскакиваю и бросаюсь к чему-то. К вешалке. Или к тумбе.

Я разворчиваюсь к нему, едва не раздирая себе лицо пальцами.

Он вскакивает, но я уворачиваюсь, а затем хватаю его мышечную плоть у плеча.

— Покрываю, — ору я так, что горло саднит мгновенно, — его?! Как! Как ты смеешь! Чем!

Кулак хочет за талию меня перенести куда-то, но эта песенка спета.

Все. Сейчас все будет кончено. Безысходность встречает меня плотной тишиной. Я слышу тишину. А потом я слышу звук, что ее пожирает. Звук что есть всхлип. Мой всхлип.

Я больше никогда не смогу вернуть это обратно. Он увидит, кто я есть. И, конечно, все будет кончено. Я не выживу в его презрении к себе. Это противоречит моему выживанию.

Останавливаю мышцы лица руками, чтобы хоть какую-то отсрочку получить. Слезы уже пролились, но это ведь только начало.

Я отшагиваю, и отшагиваю, и отшагиваю от него, а он прет. Комната заканчивается.

Отворачиваюсь к неровно прокрашенной стене, прячусь. Как ребенок.

— Он больше не тронет тебя. Вообще. Алиса, это первый и последний раз. Больше такого вообще в жизни не будет. Никогда. Я обещаю.

Прямо в спину мне говорит. Близко нависает, на волосы сверху дышит.

Я касаюсь одной ладонью стены.

— Где т-ты был, Вася? Ты… видел его?

Обнимает меня за талию, всей длиной руки притягивая на себя. Хорошо, что лица моего рассмотреть не сможет. Я срываюсь на плач, толчками и месивом всхлипов выдавливаюсь вся наружу.

— Сломал ему все, что поломалось. Если не найдут там на дороге, то так и сдохнет. А ты, давай, выкинь из головы. Я знаю, кто он. Не переживай. Живой власти у него нет и не будет уже. Он на востоке болтался годами, здесь — это значит сбитый летчик.

— У т-тебя будут неприятности!

Голова кружится, как от годового обезвоживания. Я не переживу, если Вася пострадает из-за этого. Это форменный ад, это все моя вина.

Жизнь мне нужно было жить по-другому. Еще в двадцать лет перевернуть все, а не зализывать раны, и сначала ждать, что случится чудо.

— У меня каждый день неприятности. Единственная неприятность, что меня парит — это то, что ты наделала. Ты меня с землей ж сравняла. Все вокруг знают, почему у тебя… почему на лице у тебя это, а Вася Кулак как тупая шавка.

Выворачиваюсь раньше, чем думаю. Сквозь сопли и поток слезы, взрываюсь еще большей истерикой:

— Никто! Никто не знал! Что ты несешь! Да я… Ни за что в жизни! Я никому не говорила сейчас!

Голову мою боком к своему лицу прислоняет, обхватывая ладонью не глядя. Мелкую дрожь пытается успокоить, а зря. Это не закончится. Точнее, я закончу это сама. Все это. Нас. От этого тоска такая беспросветная берет, что реву еще больше.

— Твою мать, Алиса, — выдыхает он, — скажи, что сделать, ты не смей так плакать. Почему, тебе больно, может, где?

Шерлок Холмс, хочу крикнуть сквозь рыдания. Больно где. Везде!

Хочу человеком без сердца жить. Смотрю на руки свои сквозь пелену, а они чужие. Диссоциация.

— Н-не могу остановиться! Отпусти меня, ну отпускай.

Он только крепче в себя сжимает, совсем свободного места не осталось.

— Не смей плакать, я прошу тебя, ну, — губами греет каждый клаптик лица и сдавленно произносит, — будь умницей, маленькая моя, и больше не плакать.

Если бы это было так просто. Отворачиваюсь, временная передышка накатывает: пустоту чувствую и усталость.

— Вот так, — шепчет он, — блядь, это же… не делай так. Я себя бояться начинаю, и это после сороковника. Почему Егору рассказала, а другим всем нет?

Смотрю в стену, и один раз провожу по его грудине рукой. Не глядя. Хочу почувствовать, возможно, в последний раз.

— Потому что я не говорила Егору, — отвечаю режущим, но механизированным голосом. — Он сам догадался. Меня замуж выдавали за Загродского в институте, и Егор знал его, как и все в этих кругах. Как и все догадывались, что он меня избивает. Мы даже не встречались. Он бил… меня за это. А теперь отпусти меня.