Чтение онлайн

Выбор шефа тайной полиции не был случаен. Поскольку предполагалось построить обвинение, инкриминируя ЕАК шпионаж в пользу США и националистическую пропаганду как внутри страны, так и за рубежом, от Фефера надеялись получить нужные показания, во-первых, о работе комитета в целом; во-вторых, о его поездке в Америку и последовавших затем контактах с заграницей, интерпретируя их как сотрудничество с западными спецслужбами; в-третьих, о «националистической деятельности» газеты «Эйникайт» и еврейской секции Союза советских писателей (и тут, и там Фефер играл руководящую роль). С «помощью» Зускина, который был личным другом Михоэлса, планировалось добыть новый компромат на покойного главу ЕАК как организатора сионистского подполья в СССР. Кроме того, Зускин должен был «помочь» следствию представить Еврейский театр как важнейший центр еврейской националистической пропаганды.

Было еще одно немаловажное обстоятельство, предопределившее первоочередность ареста этих двух людей: для МГБ они не представляли опасности в плане психологического сопротивления следственному натиску. Зускин и Фефер еще до ареста, в ходе предварительных допросов, были морально сломлены, и заставить их признать как собственную несуществующую вину, так и ложные обвинения, выдвигавшиеся против ЕАК в целом, не представляло особого труда. Тем более что у Зускина развилась серьезная форма нервного истощения, а Фефер, будучи тайным агентом МГБ, просто считал своим долгом сотрудничество с органами следствия.

Итак, 24 декабря 1948 г. Фефер и Зускин оказались на Лубянке, причем последнего арестовали во время процедуры лечебного сна в лечебнице для нервнобольных. Сразу же начались интенсивные допросы с целью фабрикации новых обвинений и получения формальных оснований для арестов других членов ЕАК. С Фефером не пришлось долго возиться. Позже, на суде, он рассказал, почему стал оговаривать своих вчерашних коллег: «Еще в ночь моего ареста Абакумов мне сказал, что если я не буду давать признательных показаний, то меня будут бить. Поэтому я испугался, что явилось причиной того, что я на предварительном следствии давал неправильные показания».

Потом настала очередь Б. А. Шимелиовича и И. С. Юзефовича. Первый долгие годы возглавлял крупнейшую московскую больницу имени С. П. Боткина и из всех членов Еврейского антифашистского комитета имел самые близкие и дружеские отношения с Михоэлсом, горячо поддерживая его в стремлении превратить комитет в организацию, не на словах, а на деле представлявшую интересы советского еврейства. Шимелиович был деятельным и энергичным специалистом и организатором. В 1923 г., например, за активную и действенную помощь голодающим России он был награжден грамотой Центрального исполнительного комитета СССР. Оказавшись на Лубянке, этот гордый и мужественный человек решительно отказался давать требуемые следствием показания, за что был переведен в Лефортовскую тюрьму и подвергнут истязаниям. 15 мая 1949 г. в заявлении руководству МГБ СССР он писал: «Четыре месяца прошло со дня моего ареста. За это время я неоднократно заявлял: я не изменник, не преступник, протокол моего допроса, составленный следователем [114] , подписан мною в тяжелом душевном состоянии, при неясном сознании. Такое состояние мое явилось прямым результатом методического моего избиения в течение месяца ежедневно, днем и ночью, глумления и издевательства».

Несмотря на все старания пыточных дел мастеров, сломить Шимелиовича так и не удалось. В начале закрытого судебного заседания на вопрос председательствующего, признает ли он себя виновным, тот ответил: «Никогда не признавал и не признаю». А в последнем слове на процессе вместо просьбы о снисхождении им было заявлено следующее: «Прошу суд войти в соответствующие инстанции с просьбой запретить в тюрьме телесные наказания… Отучить отдельных сотрудников МГБ от мысли, что следственная часть — это “святая святых”… На основании мною сказанного в суде я просил бы привлечь к строгой ответственности некоторых сотрудников МГБ. Я никогда не признавал себя виновным… Ни разу моя мысль не бросила тень на партию и даже МГБ в целом. Но на отдельных лиц из числа работников МГБ, в том числе и на Абакумова, такая тень легла, и я прошу принять в отношении их самые строгие меры… Я хочу еще раз подчеркнуть, что в процессе суда от обвинительного заключения ничего не осталось. Все, что “добыто” на предварительном следствии, было продиктовано самими следователями, в том числе и Рюминым».

От Юзефовича следователи ждали оговора самой высокопоставленной в прошлом жертвы этой следственной вакханалии — С. А. Лозовского, с которым он был хорошо знаком еще со времени работы в профсоюзах в 1917 г. Но Юзефович держался тоже довольно стойко и потому не избежал пыточной. Что он испытал там, становится ясным из его заявления на судебном заседании Военной коллегии Верховного суда СССР 6 июня 1952 г.: «В самом начале следствия я давал правдивые показания и заявлял следователям, что не чувствую за собой никакого преступления… После этого меня вызвал к себе министр госбезопасности Абакумов и сказал, что если я не дам признательных показаний, то он меня переведет в Лефортовскую тюрьму, где меня будут бить. А перед этим меня уже несколько дней “мяли”. Я ответил Абакумову отказом, тогда меня перевели в Лефортовскую тюрьму, где стали избивать резиновой палкой и топтать ногами, когда я падал. В связи с этим я решил подписать любые показания, лишь бы дождаться дня суда».

Таким образом, Юзефович, который, хотя и был закален еще царской пенитенциарной системой (заключался в Варшавскую цитадель, Ломжинскую и другие тюрьмы), все же не вынес зверских пыток советских тюремщиков и дал показания, в том числе и против Лозовского [115] . Все добытые таким путем «доказательства» сразу же отправлялись Сталину и в ЦК. А там под надзором Маленкова и заместителя председателя Комиссии партийного контроля Шкирятова полным ходом шло разбирательство по «персональному делу», заведенному на члена ЦК ВКП(б) Лозовского.

Аппараты партии и политической полиции работали синхронно и слаженно. Когда 13 января 1949 г. МГБ арестовало Шимелиовича и Юзефовича, тогда же в ЦК был вызван Лозовский. Там его несколько часов допрашивали Маленков и Шкирятов, добиваясь с поистине инквизиторским рвением признания в совершенных преступлениях. Затем ими был подготовлен проект постановления Политбюро, в котором, в частности, говорилось, что «член ЦК ВкП(б) Лозовский, длительное время занимаясь в качестве руководителя Совинформбюро вопросами работы Еврейского антифашистского комитета, не только не помогал разоблачению антисоветской деятельности этого комитета, но и своим политически вредным поведением способствовал тому, что руководящие работники Еврейского антифашистского комитета проводили враждебную партии и правительству националистическую и шпионскую работу» [116] .

18 января этот проект был принят, и на основании его Лозовский «за политически неблагонадежные связи и недостойное члена ЦК ВКП(б) поведение» был выведен из состава Центрального комитета ВКП(б) и исключен из партии. 20 января он был вызван в ЦК, и Шкирятов зачитал ему это решение. На следующий день Лозовский направил Сталину письмо, в котором настаивал: «Я прошу Вас выслушать меня в последний раз и учесть, что я партию и ЦК никогда не обманывал». Однако все было напрасно.

За партийной расправой последовала расправа гражданская. 26 января Лозовского арестовали и заключили под стражу.

С 24 по 28 января 1949 г. за решеткой оказались и другие представители еврейской интеллигенции, осужденные потом по делу Еврейского антифашистского комитета: литераторы Лейба Квитко, Перец Маркиш, Давид Бергельсон, академик-биохимик Лина Штерн, издательские редакторы Эмилия Теумин и Илья Ватенберг, его жена переводчица Чайка Ватенберг-Островская.

Полный отчаяния, Маркиш в 1921 г. покидает страну и в течение пяти лет объезжает шесть стран: Польшу, Германию, Францию, Италию, Испанию, Палестину. Впечатления от посещения каждой страны он отражает в замечательных стихотворениях, таких как «Рим», «Лондон», «Могила неизвестного солдата» (Париж), «Иерусалим», «Голодный поход» (Варшава).

А на родине тем временем создаются благоприятные условия для литературного творчества на идиш. Не буду вдаваться в мотивы, которыми руководствовались советские власти, широко открыв дорогу литературе и искусству на идиш — они общеизвестны: использовать язык, на котором говорила подавляющая часть еврейского населения Украины и Белоруссии, для пропаганды коммунистической идеологии.

Трудно поверить, что такие талантливые литераторы, как Перец Маркиш, Давид Гофштейн, Лев Квитко, Давид Бергельсон, жившие в эти годы за границей, не понимали, какой дьявольский план кроется за желанием привлечь их к пропаганде и прославлению советского режима. Не настолько они были наивны. Но перевесило огромное желание творить для широкого еврейского читателя, желание публиковаться, общаться с читателями. Немаловажное значение имела также открывшаяся возможность поправить материальное положение: ведущие поэты и прозаики в СССР практически могли жить на гонорары за свои книги.