Чтение онлайн

Однако картезианский рационализм имел и свои недостатки. Ставя разум выше опыта, картезианцы пренебрегали экспериментами, что ограничивало возможности новых открытий и часто вело к значительным просчетам. Предположения Декарта привели его к неверной оценке того, как действовали тела при столкновениях, и помешали его последователям заняться изучением свойств вакуума (раз пустое пространство не могло существовать, вакуум должен был быть лишь проделкой или ошибкой экспериментаторов). Декарт также категорически отвергал возможность существования сил, действующих непосредственно в пространстве между объектами, такой, например, как сила притяжения. Таким образом, несмотря на все свои достоинства, картезианский рационализм обременил сторонников целым рядом ошибок и неверными объяснениями механики движения в природе.

Движение Земли, вес атмосферы и свойства вакуума были открытиями, доказательство которых покоилось на использовании научных инструментов — телескопов, барометров, вакуумных насосов, и не доступное органам чувств. Использование подобных инструментов стало важнейшей особенностью бэконовского плана развития научного знания с помощью экспериментов.

Экспериментальная программа обрела наиболее систематизированную организацию в ходе работы лондонского Королевского научного общества, которое возглавлял Роберт Бойль, а затем Исаак Ньютон. Королевское научное общество опиралось в своих исследованиях на эксперименты с использованием научных приборов и аппаратуры, которые демонстрировались на собраниях общества, а отчеты об этих экспериментах становились достоянием общественности. Королевское научное общество использовало воздушные насосы, телескопы, микроскопы, электростатические генераторы, линзы и целый ряд иных инструментов для проведения исследовательской работы. Более того, общество стало использовать специально подготовленных ремесленников для удовлетворения растущего спроса на научные инструменты.

Наибольшую известность Королевскому научному обществу в Британии принесли достижения Исаака Ньютона. Ньютон первым показал, что любое движение — и движение на Земле (будь то движение падающих яблок, ядер или приливов), и движение планет на небе — может быть объяснено действием всеобщей силы тяготения. Гравитация действовала, притягивая объекты друг к другу с силой, возраставшей вместе с их массой, но уменьшавшейся обратно пропорционально квадрату расстояния между ними. Теория тяготения Ньютона впервые в истории позволила выяснить точный путь и скорость, с которой планеты следовали по своей орбите, а также объяснить движение Луны и приливов.

Кроме того, Ньютон открыл подлинные законы механической силы — она была необходима для всех изменений в направлении или скорости движения объекта, пропорционально массе объекта и величине изменения. Законы Ньютона позволили легко представить количество работы, проделываемой, например, определенным объемом падающей воды, основываясь на высоте падения, или же количество работы, необходимой для того, чтобы поднять определенный вес на желаемую высоту. Помимо этого Ньютон открыл ключевой принцип оптики, а именно: белый свет состоит из ряда различных цветов, каждый из которых искривлялся немного иначе при движении через воду или стеклянную линзу, тем самым создавая радугу в небе и цветовой спектр в призмах и линзах.

Если в начале и в середине XVII в. и у экспериментирования, и у картезианского рационализма были последователи по всей Европе, в конце XVII — начале XVIII в. эти конфликты между картезианцами и ньютонианцами привели к четкому различию в том, как проводились научные исследования в континентальной Европе и Британии. Картезианский подход увлек большинство интеллектуалов континентальной Европы, убежденных в том, что мощное вихревое движение частиц заставляло Землю вращаться, а планеты — двигаться по орбите вокруг Солнца. Целый ряд других феноменов, таких как тепло, холод, вкус и боль, также объяснялись движениями, распределением и столкновением разного рода частиц — с гладкой и неровной поверхностью, быстрых и медленных.

Картезианский подход, отдающий приоритет математическому рассуждению как источнику знания, способствовал расцвету европейской математики, а также алгебры, геометрии и теории чисел. Это было полезно там, где математический анализ множества частиц, движущихся в пространстве, действительно был верным отражением физического мира — как в случае с гидромеханикой или рассеиванием тепла. Французские, швейцарские и немецкие математики добились большого прогресса в этих областях, а также в таких областях прикладной математики, как дифференциальные уравнения, бесконечные ряды и многие другие темы.

Британский же эмпирический подход, вдохновленный трудами Бэкона, был крайне непопулярен за пределами Британии и даже высмеивался и критиковался многими в самой Британии. Множество эмпирических результатов экспериментов Бойля с вакуумом были утрачены во время жарких метафизических споров на континенте по поводу того, может ли вообще существовать истинный вакуум. Открытия Ньютона практически не преподавались на континенте на протяжении всего XVIII в. Даже на родине, в Британии, такие философы, как Томас Гоббс, остро осуждали Бойля и его последователей, говоря, что философия требовала логических доказательств, в то время как проведение опытов на публике было лишь формой развлечения, осуществление которого следовало бы предоставить неграмотным ремесленникам и актерам.

Таким образом, уникальность Северной и Западной Европы в XVII в. заключалась в том, что она не пошла по пути укрепления традиционного и религиозного знания, а вместо этого занялась поисками новых подходов к использованию разума и наблюдения. Так или иначе, к началу XVII в. сложились два совершенно отличных друг от друга подхода. В Британии изучение природы пошло по пути экспериментальных открытий и измерений, основанных на все более передовой научной аппаратуре и публичных демонстрациях. На континенте же эксперименты отошли в сферу частных исследований или стали объектами развлечения, а не основанием серьезной научной работы. Основу научных исследований там составили математика и логика.

Можно сказать, что на континенте Декарт создал новую систему знаний, основанную на логическом и математическом рассуждении, которая угрожала опрокинуть весь свод знаний, покоившийся на древней (греческой) традиции и религии (учения католической церкви). Сочетание новых открытий и бушевавших религиозных конфликтов предшествующих полутора столетий подорвало авторитет традиции и религии в обретении знаний; в подобных условиях распространение системы Декарта оказалось неизбежным.

В Британии, напротив, эмпирики Королевского научного общества сделали ставку на четвертую и предположительно самую примитивную форму получения знания — повседневный опыт — и преобразовали его в нечто новое. Следуя установкам Фрэнсиса Бэкона, они сохраняли скепсис в отношении дедуктивной логики. Сосредоточив свои усилия на построении научного знания на программах экспериментов с оборудованием для научных исследований, они разработали пятый источник знания, которому никогда прежде не отдавалось первенство. Британские эмпирики утверждали, что публично демонстрируемые наблюдения с такими инструментами, как телескопы, микроскопы, призмы, вакуумные насосы и прочее оборудование, обеспечивают более точное и достоверное знание, чем то, что передавалось с древних времен с религиозными убеждениями или могло быть получено благодаря одной лишь логической дедукции или повседневному наблюдению. Сегодня все это воспринимается нами как должное. Однако в контексте мировой истории, в особенности Европы XVII в., это было чрезвычайно новаторским и замечательным утверждением.

Как оказалось, открытия Ньютона и экспериментальная программа Королевского научного общества были как раз тем, что требовалось для запуска промышленной революции. И она была незамедлительно начата в Британии. Европа же, все еще очарованная картезианским рационализмом, отстала почти на столетие.

Отделение континентальной картезианской от ньютоновской и экспериментальной науки в Британии отчасти создавалось и, безусловно, там и там закреплялось действиями религиозных властей. Когда Декарт начал издавать свои труды в 1630-х гг., религиозные власти немедленно забили тревогу. Идея механической вселенной или частиц в движении, без активного вмешательства Бога, была для них немыслимой. Декарту пришлось скитаться по Европе, избегая проявлений враждебности со стороны властей, католических и протестантских. Что объединяло итальянских, испанских и французских католиков, голландских кальвинистов и немецких пиетистов, так это глубокая вера в божественное всемогущество и непогрешимость истории, изложенной в Библии. Однако через несколько десятилетий интеллектуалы Европы уже были глубоко преданы картезианской науке, а к концу XVII в. и Французская академия наук (континентальный конкурент лондонского Королевского научного общества) вдохновлялась идеологией картезианства.

Иезуиты, контролировавшие значительную часть начального образования во Франции, Испании, Италии и Южной Германии, решили помириться с картезианством. Они даже были готовы преподавать Декартову математику и определенную часть его физики, а также приняли его логический подход. Они, однако, настаивали на том, что Бог мог вмешиваться в дела вселенной, творя чудеса, а душа и Святой Дух не были частью материального, движимого частицами миром. Иезуиты также приняли модель Солнечной системы, впервые разработанную Тихо Браге, согласно которой все планеты вращались вокруг Солнца, кроме Земли, расположенной в центре Вселенной, причем Солнце со всеми остальными планетами вращалось вокруг Земли. Это вполне удовлетворяло католическую церковь и стало моделью, входившей в учение иезуитов на протяжении многих десятилетий.