Чтение онлайн

Кроме того, известность в литературной среде открывает мне дорогу во многие дома, куда меня бы иначе и на порог не пустили. Девятнадцатый век на дворе, однако, расслоение общества огромно. Одно исключение - люди творчества. Не зря князь Кочубей хотел меня использовать в этой среде.

В литературном обществе России бушевали страсти не меньшие чем в политике или в финансах. После великой революции Державина, а после и Карамзина, который возглавил оппозицию 'классицистам' Ломоносовской школы, вулкан страстей кипел не хуже Везувия. Литературная войнушка тянулась от 1790 года. За это время возникло столько течений в поэзии, что прямо - караул.

По большому счету русской литературы в современном мне понимании как таковой до этого и не было, но зато сейчас она создавалась прямо стахановскими темпами.

Карамзин со товарищи сделали мощнейший рывок перекроив каноны и создав течение писателей и поэтов 'сентименталистов' из которых к 1811 году выкристаллизовались 'романтисты' и даже 'реалисты'. Были еще и 'славянисты', ревнители старинного стиля, были мастера сатир, эпиграмм и басен и прочие и прочие. Много, короче. И все скопом писали еще и на французском языке.

Споры и критика на страницах 'Европейского вестника', который после ухода на историографическую службу Карамзина несколько лет тому возглавил Жуковский, были весьма горячи. Доходило до дуэлей. В других менее знаменитых журналах еще покруче бывало, уже и за гранью приличий. Ну чем не интернетовские перепалки? Очень похоже.

Кроме официальной была и неофициальная интимная поэзия, шуточное или сатирическое общение между людьми в письмах поэтичной формы. Как называли в Обществе эту форму стиха - 'галиматья'. Что-то типа авторской песни в мое время.

И еще было соперничество двух столиц в поэтическом поединке. Сцепились 'московские воздыхатели' и 'петербургские ревнители'.

В общем, родной русский творческий бардак.

Разобравшись, какие из изданий, к каким течениям больше тяготеют, я потихоньку стал рассылать стихи под различными псевдонимами. Естественно только те, что могли бы восприняться в этой эпохе.

Сейчас вот дописывал послание барону Корфу, который стал моим добровольным агентом в Санкт-Петербурге. Ему я пересылал стихи на военную и патриотическую тематику, а дальше он сам отбирал, что отдать в печать уже под моей фамилией, а что просто записать себе в альбом как сувенир от друга.

Так появились 'Артиллеристы - царь отдал приказ….', 'Лихие драгуны, треножьте коней…', 'Отгремели песни нашего полка…' и даже 'Гардемарины' из одноименного сериала. Сколько же песен и стихов я помню, обалдеть можно…. Пусть начинают жить на двести лет раньше.

Армейские офицеры полюбили романсы Окуджавы, а солдатам больше по вкусу пришлись песни первой половины двадцатого века. И неожиданно - шансон, несколько переделанный под солдатскую романтику, конечно. Стали эти песни распевать и в строю, и на отдыхе. Тем более, что со стихами я иногда передавал ноты. А порой солдатики и сами мелодии придумывали. У нас народ талантливый.

Уж простите меня авторы грядущего. Вы - люди одаренные Божьей искрой, напишете и другие стихи, вполне возможно еще и лучше этих.

Дописал, запечатал и отправил на почту через посыльного. Что перехватят недруги, не боялся. Как только письмо попадало к почтмейстеру, изъять его не мог никто, а почта находилась рядом с гостиницей. Почтовая служба в Империи работала как часы, да и прочитав фамилию получателя почтальон костьми ляжет, но корреспонденцию не отдаст.

В номер вошел Гаврила. Я с удивлением уставился на его живописные лохмотья нищего. Удивленно по причине того, что Гаврила всегда перед приходом в наше временное жилье возвращал себе свой образ слуги, а сейчас вот пренебрег. Видно здорово спешил.

–  Меня никто не видал. С черного крыльца зашмыгнул пока девка помои выносила. Не хотел время терять.
– Гаврила был серьезен и собран, говорил негромко и четко, одновременно переодеваясь и приводя себя в порядок.

–  Вызнал чего?

–  Вызнал. Офицер утром уезжает. Где хорониться, я так и не узнал….

Ночью нас убивать будут, все уж сговорено…. Трое татар пойдут резать, а мокродел на подхвате да на страже будет. Татары ловки уж больно. Жилистые, крепкие, кинжалы мечут отменно - даже мне не уступят. Подсмотрел, как они ножами доску ковыряли. С десяти шагов в сучок без труда вгоняют с обеих рук пару ножей единым броском. Живыми их брать не выйдет. Это - воины, не убийцы. Подкрадутся как тени и убьют. Беречься крепко надо будет.

–  А если не беречься?

–  Это как?

–  Самим напасть. Днем.

–  Ты сдурел, Сергей Лексаныч! Ой, прости барин. С неожиданности я….

–  Прощаю. И то только потому, что 'сиятельством' меня перестал обзывать. Но думай, что говоришь. Вдругорядь не прощу.

… Но раз ты не ожидал, то и они не ожидают.

–  Так ведь днем, на глазах у всего честного народа…. Это кто ж на такое решится?

–  Только полный псих. И еще мы. А кроме того нам тот мужик нужен, что за нами следил. Он ведь с татарами остался?

–  Остался.

–  Вот через него и на офицера выйдем. А насчет народа…. Как мыслишь, ежели пожар будет, куда люди будут смотреть?

Гаврила задумался, проигрывая в уме варианты наших действий. Лицо прояснилось.

–  А ведь выгорит. Ха, если гореть будет ярко.
– Скаламбурил, расплывшись в улыбке довольный собой.

–  И они, небось, выскочат глядеть. А мы за их спиной в дом и проберемся.

Я спросил:

–  Чего там поблизости можно подпалить, чтобы большой пожар не возник?

–  Да есть одна сараюшка на отшибе неподалеку.
– Гаврила почесал в затылке.
– Там держат с дюжину овец, а под стрехой сено хранится. Стреха - из соломы. Добре будет гореть, но если люд поторопятся, то и овец спасут. Только как подпалить незаметно?

–  Просто. В сено свечу поставить, чтобы чуть выше выступала, и запалить. Прогорит немного да сено подожжет. А мы тем временем к дому проберемся. Все легко.

–  Годится. Только не свечу, а гренадерский фитиль запальной. Свечу и задуть может, а фитиль не погаснет.
– Гавриле явно все больше нравился план. Ишь ты, воодушевился-то как.
– А еще лучше и то и другое. Чтобы вернее вышло.

И еще одно. Чтобы нас не узнали, перекинуться надо.

Я уже знал, что слово 'перекинуться' у Гаврилы означало - сменить внешность.

Поскольку надо иметь под рукой оружие, то он решил загримировать нас под плотников-поденщиков. Топоры и завернутые в холстину инструменты подозрений не вызовут.

Раз пошли на дело - я и Рабинович….

Вот привязалась песенка, так и крутиться в мозгах. Это нервное у меня, ничего с этим не могу поделать. Не раз уже за собой замечал. Что-то типа предстартового мандража. Стою за углом сруба, жду Гаврилу и мурлычу одесский фольклор. Ненавижу ждать.