Чтение онлайн

Эта новая разновидность аскезы настигла ее после спектакля в театре «Ателье». Давали «Ужин в Санлисе» Жана Ануя — комедию с привкусом горечи, в которой чудовищные персонажи, закостеневшие в своих привычках, лицемерят и идут на всевозможные хитрости, чтобы сохранить видимость благополучия. Трудно было не узнать себя в образе Анриетты — богатой мещанки, за чей счет живут ее мелочное окружение и неблагодарный муж. Глубокие диалоги и их вопиющая правдивость потрясли Сюзанну. Ее руки вцепились в бархат подлокотников на словах одного из главных персонажей: «Да, тут есть одно „но“… В жизни всегда находится „но“, если соскрести с нее лак. Разрешите дать вам совет? Вы, кажется, не лишены здравого смысла. Так вот, никогда не занимайтесь этой работой, она опасна. Не соскребайте лака, мадемуазель, не соскребайте! Для спокойной жизни вполне достаточно видимости счастья» [12] . Эта фраза прекрасно бы подошла для описания той жизни, которую она вела. Она позволила окружить себя ложью. Из тщеславия и гордыни заточила себя в мире пустых, смехотворных химер. Вся ее жизнь прошла в поддержании видимости благополучия, в этом шатком равновесии притворства и принужденного смеха. Мы живем на театральной сцене, думала она, где изображаем веру, и сами верим тем больше, чем успешнее спектакль. Оказавшись лицом к лицу с самой собой, она почувствовала головокружение. Она жила на этой чудесной карусели иллюзий, но теперь лак стал отслаиваться, обнажая совершенно иную правду.

Именно с того странного вечера все и началось. Через два дня она получила первое письмо. Ее била дрожь, когда она читала это послание, написанное большими буквами:

Подписи не было. Потрясенная Сюзанна тут же бросила его в огонь, торопясь избавиться от этой мерзости. В ужасе оттого, что стала жертвой такого поступка, и стыдясь мысли о том, что подобная угроза могла произвести на нее впечатление, она решила ничего не говорить мужу. Рассказать, как ее это задело, означало признать свою уязвимость. После этого пришло еще два письма. Теперь уже было поздно обращаться к Бертрану — он бы не понял, почему она не рассказала ему обо всем с самого начала. Сюзанна решила выдержать это испытание в одиночку, даже если это означало потерю сна. Письма содержали личные подробности, распорядок дня и упоминания о ее семье. Было ясно, что за ней следят. Но кто? Вихрь ненависти пронесся по городу, превращая каждого соседа в возможного врага. Теперь бывшая любовница мужа, отвергнутая им, могла оказаться доносчицей, а завистливый друг — шантажистом. Сюзанна проанализировала свой круг общения. Возможно, предатель скрывается в ее собственном доме. Она заподозрила шофера, дворецкого, затем повара и, наконец, свою горничную. Она прекрасно видела, что поведение ее слуг стало не таким, как прежде. Изменения были незначительными, почти незаметными, но интуиция Сюзанны улавливала их колкость. В их тоне появилось больше угодливости, чем раньше, и этот чрезмерный акцент на почтении был признаком нахальства и беспардонности: «Мадам хорошо спала?», «Мадам, обед подан», «Мадам надо надеть пальто для прогулки, уже похолодало». За кажущейся обыденностью и безобидностью этих слов скрывалось нечто совсем иное. Они означали: «Мы знаем, кто вы такая, вы никого не обманете своим великосветским видом. Такие, как вы, не должны отдавать приказы и командовать, кем вы себя возомнили?» Все это вызывало у нее настоящую паранойю. Она пыталась переубедить себя, но яд недоверия уже проник в нее, и вывести его было непросто. Она потеряла аппетит и отказывалась выходить из дома. Атмосфера в особняке с высокими окнами стала нестерпимой. Неверно истолкованное слово или неловкость слуги немедленно вызывали у Сюзанны приступ гнева. Она легко теряла самообладание и становилась просто невыносимой. Четвертое письмо ее сокрушило. На листе бумаги были нарисованы гробы с именами ее брата, матери и племянников. Ее семья изображалась как предавшая ценности Франции. Ей угрожали расплатой за их преступления.

Это было уже слишком. Сюзанна, задыхаясь от рыданий и дрожа всем телом, кое-как доковыляла до большой гостиной. Там она нашла Бертрана, которому, не в силах произнести ни слова, молча протянула письмо. Пока он, подняв бровь, читал его, она смогла выговорить, что это письмо — четвертое в таком духе. Граф внимательно выслушал ее. Он подтвердил, что к делу следует отнестись очень серьезно. После этих вырвавшихся у него искренних слов успокоить жену и убедить ее не волноваться стало непросто.

— Вы никого не подозреваете? — переспросил он жену.

— Никого, — ответила она с некоторой неуверенностью.

Правда, как они оба прекрасно понимали, заключалась в том, что от этого зла не было никакого средства.

— Умоляю вас, Бертран, сделайте что-нибудь! Обратитесь к своим знакомым, попросите начать расследование! Этому надо положить конец! Пусть этого шантажиста арестуют! — взывала к нему Сюзанна с искаженным от ужаса лицом.

— Не уверен, что нам удастся установить личность этого негодяя.

— Может, мы хотя бы обратимся в полицию, чтобы она могла защитить нас?

— Давайте не будем впутывать власти в это темное дело. Ваша ситуация и без того деликатна, нет смысла привлекать к себе еще больше внимания.

— Моя ситуация? Что вы имеете в виду?

— Вы прекрасно знаете, что я имею в виду! — закричал граф, поднимаясь со своего места.

Произнеся эти злосчастные слова, граф тут же пожалел о них и попытался обнять жену, но она высвободилась из его объятий. Впервые за тридцать лет она увидела упрек в глазах человека, с которым разделила свою жизнь. Отныне, чтобы защититься, она была намерена полагаться только на себя.

Париж, октябрь 1941 года. Мерзкие письма не приходили уже месяц. Сюзанна страстно желала обо всем забыть. Ежедневно она надевала маску спокойствия и притворялась, что живет как прежде. Для нее это стало вопросом выживания. Она не решалась снова пойти в театр, где была бы слишком на виду и не чувствовала себя в безопасности, но согласилась снова выходить на улицу. Короткие прогулки по своему кварталу постепенно уступили место более далеким вылазкам, которые стали возможными благодаря метро. Однажды она снова набралась смелости и отправилась в модные магазины, куда ее когда-то увлекал изысканный вкус. Многие из них закрылись, но в Париже еще оставалось несколько именитых кутюрье, которые, как и все остальные, пытались как-то примириться с тем, что на смену изобилию и экстравагантности пришли такие понятия, как «сдержанность» и «умеренность». Впрочем, для Сюзанны посещение модных домов было скорее актом сопротивления, чем приятным визитом. Ступая по толстым коврам бутиков, она демонстрировала всем, что не поддается давлению, и доказывала самой себе, что она сильнее страха. Выбор магазинов был стратегическим. О Марселе Роша не могло быть и речи. С тех пор как он, заметив ее на улице Варен, перешел на другую сторону, Сюзанна считала его трусом. К счастью, в других местах ей были рады больше. Как и другие парижанки, она придерживалась моды на облегающие жакеты с четкой линией плеч, сложные прически, яркий макияж и экстравагантные тюрбаны. Эти полосы ткани, маскирующиеся под вычурные шляпы, и перья куропаток, торчащие вверх, как угроза небу, стали боевыми шлемами тех, кто отказывался мириться с происходящим.

В элегантно приподнятом, увитом лентами тюрбане Сюзанна прогуливалась по району Оперы, двигаясь в сторону Больших бульваров на заносчиво-высоких каблуках. Город, лишенный автомобилей, был заполнен пешеходами, велосипедистами и конными экипажами. Уличный шум заглушался стуком обуви на деревянной подошве, которая заменила драгоценную кожу, реквизированную немцами. Сюзанна шла по бульвару Итальен. На углу ее внимание привлек фасад здания в стиле ар-деко, всю высоту которого занимала огромная афиша. Ярко-красными буквами на ней было написано название выставки: «Еврей и Франция». Этим было сказано все. Слово «Еврей», выполненное ивритоподобным шрифтом, резко контрастировало с твердыми, смелыми, массивными буквами, которые составляли слово «Франция». На плакате был изображен мужчина с длинной бородой, крючковатым носом и толстыми губами в молитвенном платке. Своими крючковатыми пальцами, похожими на когти хищной птицы, этот человек с горящим от жадности взглядом держал глобус Земли, которому грозила узурпация. Указатели и плакаты приглашали прохожих совершенно бесплатно «разобраться в еврейском вопросе» и «научиться отличать еврея от француза». Значит, это и есть та самая выставка, о которой писали все газеты. Сюзанна замедлила шаг и огляделась. Перед входом собралась смеющаяся толпа тех, кто, казалось, с нетерпением ждал возможности посетить этот музей ужасов. Здесь были дети в сопровождении родителей, простоволосые женщины, дамы в элегантных нарядах. Посетители всех возрастов, принадлежащие к самым разным слоям общества, стремились попасть внутрь. Сюзанну это заинтриговало. Она перешла улицу и встала в очередь. Зачем же упускать возможность узнать что-то новое? Она была полна решимости выяснить, что могли проповедовать в этом вертепе.

В главном зале выставки она оказалась перед огромной гипсовой статуей. Эта аллегория символизировала новую Францию — ее олицетворяла высокая сильная женщина с ребенком, сидящим у нее на плече. У ног женщины стояло скульптурное изображение «вечного жида» с афиши. С огромной звезды Давида на потолке свисал гигантский черный мохнатый паук, который пытался оплести паутиной весь мир. Сюзанна не дрогнув прошла под этим декором и вошла в первую секцию выставки. В зале морфологии она сразу же наткнулась на огромную гипсовую голову, гротескную и непропорциональную, которая якобы демонстрировала семитский архетип. Дети смеялись, трогая огромный выступающий нос, чрезмерно длинные мочки ушей и преувеличенно большие губы. Рядом, в витрине, были выставлены гипсовые образцы носов, глаз, ушей и ртов. Надпись на табличке гласила: «Всякий француз, желающий защититься от еврейского влияния, должен научиться распознавать евреев».

Она не стала задерживаться и перешла в галерею «История евреев во Франции», в которой центральное место занимал огромный бюст Леона Блюма. Рядом с героем Народного фронта стоял ряд информационных табличек. С первых же слов было понятно, о чем пойдет речь. В очередной раз цель заключалась в том, чтобы помочь наивным людям «избавиться от евреев, которые пачкают, портят, растлевают и унижают все, к чему прикасаются». Как Сюзанну могло не шокировать такое проявление агрессии? Авторы этих высказываний совершенно не стеснялись в выражениях. Все было настолько возмутительным, что на каждом шагу граничило с гротеском и даже абсурдом. Она была потрясена отношением посетителей. Пассивность этих людей в ее глазах выглядела оскорбительнее самой этой отвратительной и нелепой выставки. Какая-то старуха с гримасой отвращения смотрела на лица евреев, отданных на поругание толпе. Дети, подбадриваемые родителями, хохотали, указывая на эти обезьяноподобные физиономии. Глупость сияла на лицах этих французов. Так это и была «новая Франция»? С помощью немцев какие-то озлобленные французы воспользовались ситуацией, чтобы излить свой яд. Она прошла мимо панелей, посвященных литературе, развлечениям и радио. Далее описывалась якобы пагубная роль евреев в других профессиональных сферах. Там говорилось, что еврейские адвокаты защищают и поощряют преступность и что девяносто пять процентов врачей-евреев не имеют настоящих дипломов.

Она увидела достаточно, не было необходимости задерживаться. Направляясь к выходу, Сюзанна оказалась около стены, посвященной финансам. Ей показалось, что земля уходит у нее из-под ног, в глазах потемнело — среди фотографий «банкиров, развращенных еврейством» она узнала лицо своего брата… Вместе с другими еврейскими банкирами Морис был изображен как грабитель сбережений. Ее боль приняла более личный характер: на растерзание тупой толпы был брошен ее младший брат. Внутри нарастал гнев, готовый выплеснуться наружу. Она хотела отомстить за этот позор, своими руками сорвать эти таблички, унижающие человеческий интеллект. В этот самый момент проходящая мимо пара уставилась на нее. Меньше всего ей хотелось привлекать к себе внимание. Нужно срочно выйти на воздух. Проходя по галерее, она заметила ту самую пару, которая указывала на нее охраннику. Мужчина в темно-синем пиджаке и кепи направился к ней.

— С вами все в порядке, мадам? — обеспокоенно спросил он.

— Настолько, насколько это возможно перед лицом такого назидательного зрелища, — ответила она, разворачиваясь на каблуках.

Бульвар был по-прежнему заполнен прохожими и велосипедистами. На террасах кафе немецкие солдаты сидели с француженками. Смех, звон бокалов. Сюзанна шла не останавливаясь до самого дома.

Замок Эгль, Гувье, март 1942 года. Мария-Луиза чувствовала себя пленницей в собственном доме. Конечно, ее окружала идиллическая обстановка, но это все равно было заточением. Как еще назвать административное ограничение на перемещения за пределами ее дома в Уазе? Как и у всех французов в северной зоне, ее повседневная жизнь изменилась из-за присутствия оккупационных войск. Все более строгие предписания в отношении евреев отнимали у нее последние крупицы свободы, которые ей еще удавалось сохранить. Месяцем ранее немцы выпустили шестой декрет, запрещавший евреям в оккупированной зоне покидать населенный пункт, в котором они проживали. Выходить из дома разрешалось только с шести утра до десяти вечера. Для поездки в Париж требовались пропуск или временное разрешение на выезд, выданное органами полиции. Мария-Луиза не видела никаких причин предпринимать подобные действия. В любом случае срочной необходимости возвращаться в столицу не было.