Чтение онлайн

Теперь понятно, почему в сказке Баба Яха, костяная нога! К концу лета я уже знал, что «искьё» это «бить», а «иткьё» — плакать, что «карполо» это «клюква», а «мерта» — «корзина», «польниса» — «больница». «Мида?» — «что?», а «туле сиа» — иди сюда, ну и так далее. Вернувшись в школу, удивился, заметив, что учеников 2-б класса стало намного меньше и они пришли пешком. И Ченко нету, и Кузнецовой, и ещё, и ещё… Софья Петровна молчит, ребята в сторону смотрят, тоже молчат. Дома спросил у мамы, что случилось с ребятами «Помнишь, мы с отцом разругались, и я оказалась права — за ним пришли красноармейцы, за их папами тоже пришли красноармейцы и увели всех, и их стариков, и детишек неизвестно куда, никого не расспрашивай, молчи, как все». Только через много лет я узнал, нас не увели потому, что наши мама с папой в ЗАГС не ходили, поэтому мы не стали «семьёй врага народа». Не записаны с «врагом» — значит не «семья», и точка.

Год этот закончился печально — 15 декабря неожиданно разбился Валерий Палыч Чкалов — герой всех мальчишек, пролетел под Кировским — теперь опять Троицким — мостом над самой водой. В 37-м втроём, на АНТ-25 самолёте, пролетели из Москвы через Северный Полюс в Америку без посадки! А до этого они летали тоже от Москвы, но до Тихого Океана, на остров Удд, потом этот остров назвали Чкалов. Говорили, самолёт, на котором разбился Валерий Палыч, был нарочно подпорчен, зачем?

В школе опять перемены — галстуки наши пионерские закреплялись железными держалками, туда вдевались кончики галстука, протягивались и держалка застёгивалась. Приказали держалки выкинуть, а галстуки завязывать специальным узлом. Говорили, что там Троцкий нарисован, но мы, как ни старались, никаких рисунков, кроме костра, не нашли. И ещё приказали зачеркнуть в учебниках портреты некоторых вождей — они оказались врагами. Среди них оказались наши маршалы Тухачевский, Блюхер и другие, но Будённого с Ворошиловым там не было. И про Гитлера стали говорить, что он защищает Германию, которую империалисты хотят разгромить, и мы не позволим это сделать, договорились о ненападении. Немецкие генералы учатся в нашей Военной Академии, а лётчики и танкисты тренируются в наших училищах. Наша Армия освободила от поляков Западные Белоруссию и Украину, а немцы вошли в Польшу. Я видел в газете снимок — парад во Львове наших красноармейцев и немецких солдат, они шагали вместе, а офицеры пожимали друг другу руки и улыбались, это после войны в Испании, где наши лётчики сражались с фашистами! Мы, школьные друзья, Олег, Юрка и я, тоже стали воевать, в Ботаническом саду, где много деревьев, кустов и построены искусственные скалы и холмики, где хорошо было подкрадываться и прятаться.

Присоединились к нам литовцы, латыши и эстонцы, а финны не захотели. Сразу после Октябрьских Праздников, началась война с Финляндией — то ли финны кого-то подстрелили, то ли наши из пушек стали палить — не помню, историки, они знают, а мне было не до этого — маму арестовали — медсестра, жена лётчика героически бомбившего финскую столицу, чуть не ослепила новорожденных, но обвинили маму, старшую сестру. Мы с бабушкой всю зиму приносили маме в тюрьму, что на Арсенальной, передачи. Там всегда была у входа на улице длиннющая очередь и мы все мёрзли. Война 13-го марта 1940-го закончилась, а маму выпустили только осенью, перед праздником. В это лето мы никуда не поехали — мамы нет, бабушка занята с сестрёнкой, а я на улице с «дружками». Мы любили похулиганить, а кто постарше — и притырнуть что-нибудь, меня уже и на шухер стали ставить! Вдоль панели Кировского проспекта копают широченную траншею, рядом лежат огромные бетонные кольца — их потом в эти траншеи закопали. Ну как было не пробежать внутри этих колец — ведь они лежали рядом, получалась труба, я — в эту трубу на карачках, да выскакивая, поспешил. Как укладывали эти кольца, я уже не видел — лежу дома с разбитой спиной. Всё лето пролежал, потому и с этими «дружками» распростился.

Мама, вернувшись домой, нарядила меня в новую курточку и, по моей просьбе, пришила на воротник петлички с одной «шпалой» — лётчика-капитана. На нашей улице, где раньше стояли извозчики, теперь стоянка такси, огромных автомобилей с парусиновой крышей и серебряной бегущей собакой на пробке радиатора, «Линкольн» назывались. Подошёл поближе посмотреть, собачку пощупать — какой-то мрачный мужик дернул меня за петлички, закричал: «Наши лётчики героически сражались, а ты, сопляк, хочешь примазаться к их славе, снимай это!»

Мы, мальчишки наших дворов, сговорились, собрались и «уговорили» проезжавших красноармейцев взять нас на бывший фронт, мол, линию Маннергейма посмотреть. Там и смотреть-то не на что, засмеялись они. И правда, привезли нас на какую-то поляну, ссадили и показав на бугор под снегом, сказали «вот, смотрите» и уехали. Мы забрались на этот бугорок, нашли вход, пролезли. Действительно, сооружение — стены и потолок из чистых здоровенных брёвен, на полу — толстые доски, окон нету, только щели — амбразуры, решили мы. Вылезли, оглядываемся, что-то вроде траншей из-под снега виднеются — обманули нас красноармейцы, недаром смеялись. Нас предупредили, чтобы мы были осторожны — с нашей стороны могут быть мины, ну мы и пошли вдоль траншей, но с другой стороны. Траншея уткнулась в бетонное сооружение, внутри оказалось, что кто-то здесь уже побывал, хорошо почистил. Вернулись на дорогу, решили приехать, когда сойдёт снег, да и минами нас напугали. Конечно, всё лето туда наведывались, кто постарше, искал оружие, насобирали кучу патронов, мне, как малому, вручили стальную каску и настоящий финский нож с гравировкой на лезвии и в кожаных ножнах — нисколько не хуже папиного кортика, что унесли красноармейцы вместе с папой. Мы обрыскали почти всю полосу от Залива до Ладоги, но нигде не встретили мощной оборонительной, из железобетона, линии, так, парочку бетонных сооружений и с десяток деревянных, что видели в начале апреля. А говорили по радио и писали в газете, с каким трудом, какими геройскими усилиями, наши пробивались сквозь эту линию…

Читать начал я с пяти лет — после того, как папа принёс газету, всю в чёрной рамке. Пока лежал, поручили мне сестру, сначала читаю сестрёнке все сказки, что накупили нам папа и мама. Про муху-цокотуху, про крокодила, что Солнце проглотил, про Таню-рёвушку. Потом пошли сказки посерьёзней — про Моего Додыра и про Рассеянного с улицы Бассейной и про Тараканище. После зимних каникул, наконец, стал читать всё подряд. В школе на переменках — споры о прочитанном, и про Последнего из Могикан, и про Безголового Всадника. Географичку нашу замучили и Скалистыми Горами, и жюльверновскими путешествиями, и пиратами Стивенсона. Мы меняемся не только книгами — начали собирать марки, а девчонки — конфетные фантики — Латвия стала нашей и в Гастрономах появилось много конфет из Риги, «Лайма» — так называется конфетная фабрика. На углу Фонтанки и Невского — где кони на мосту — магазин «Филателия», там покупаю и меняю марки, потом в классе тоже меняемся. Нас стали учить намецкому — Анна унд Марта заген, Петер унд Пауль баден, Зайт берайт — Иммер берайт — немцы теперь друзья! Девчонок стали всерьёз учить перевязывать раны, а нас — разбирать и собирать затвор у винтовки, и всех, как пользоваться противогазом и бросать гранату. Летом обещают провести военную игру в специальном лагере, ведь в Европе воюют, значит, если завтра война, если завтра в поход, будь сегодня к походу готов.

Летом опять на дачу. Мама всегда выбирала правильную дачу, и теперь эта деревенька на берегу реки, а за рекой — лес. Опять восточнее Питера. И речка та же Мга. Сологубовка, где мы были на даче четыре года назад, чуть южнее, но лес там похуже, и речка поуже, и от станции подальше. Рядом железная дорога на север, она расположена, как и деревня, на пригорке, речка внизу и через неё мост. Станция, куда мы приехали, тоже называется Мга. Мимо пролетает «Полярная Стрела» из Ленинграда в Мурманск, такая же, как из Ленинграда в Москву — «Красная Стрела», у «Полярной» вагоны голубые, у «Красной» — красные. За железной дорогой — откос к реке, там мы с ребятами решили соорудить ДОТ, чтобы поиграть в войну, как и миллионы других мальчишек во всём мире. ДОТ получился на славу, но поиграть нам так и не удалось! В воскресенье приехала мама и стала нас собирать, торопить, вместо того, чтобы, как обычно, пойти на бережок. Она любила посидеть там на брёвнышке, позагорать, а я любил на неё смотреть — у неё очень красивые, волнистые, длинные тёмно-коричневые волосы и, когда мама сидит, они закрывают её попу. Мы задёргали её вопросами, а она посмотрела на нас строго и говорит «Война, немцы напали».

Мама помнит ещё ту войну с немцами. Бабушка нам рассказывала, как они бежали от них из Польши, откуда они родом, мой дед, коллежский секретарь, служил в Гродно чиновником особых поручений и был ратником ополчения 2-го разряда, и как они заболели животами, как мамина сестрёнка от этого умерла и как спас их русский офицер, заставивший выпить спирт, что был у него. Мамину сестрёнку похоронили уже в России, а маму, бабушку и дедушку поселили в Старой Ладоге. Бабушка послала деда на рынок за продуктами, а он принёс оттуда, кроме продуктов, виолончель в огромном чёрном футляре — потом я в нём прятался. Дед, секретарь, ратник и чиновник, был и музыкантом — он мог играть и на скрипке, и на гитаре, и ещё на других инструментах — бабуля говорила, но я забыл. Деда я не застал — старик умер в 1925-м году, а мама с бабулей и этой виолончелью уехали в Петроград — так тогда Питер назывался — бабушка часто про это рассказывала и плакала — и дочку жалко, и дом, что бросили.

На фото (сидят слева направо): «Мой дед — отец Лазаря — Воллерштейн Мендель Львович, моя бабушка — папина мама — Воллерштейн Цецилия Лейзеровна».

Но мы, мальчишки со двора, уже бывалые, на фронте побывали, вооружены. В сквере за Промкой — Домом Культуры Промкооперации — копают глубокие канавы — щели, чтобы можно было спрятаться от осколков при бомбёжке. Бомбили и фосфорными бомбами, этот фосфор мы собирали потом по этим щелям, чтобы делать светлячки — фашисты бомбили каждую ночь. Спросить было не у кого — почему немцы-фашисты друзья, со Сталиным обнимались — видел в газете снимок — и вдруг бомбят! Вспомнили наших испанцев — фашисты всегда фашисты, с ними дружить нельзя, с ними надо сражаться. Мы только из деревни приехали — война уже 10 дней идёт — слышим, как из всех громкоговорителей Сталин говорит: «Друзья мои, братья и сёстры», — а уже и Минск и Киев разбомбили! Немцы захватили и Минск, Вильнюс и Ригу, Таллинн окружают. Я пошёл в школу узнать что будет, а там полным-полно ребят с их мамами, а папы все уже взяты не фронт. Объявили, что надо немедленно собраться, всех повезут из города подальше от бомбёжек. Разбили нас по группам — в каждую группу определяли ребят из одинаковых классов школ нашего района — и велели прийти назавтра с вещами, но без мам. Утром посадили в трамваи, привезли на Московский вокзал, погрузили в вагоны и отправили прочь от города. Потом везли куда-то на автобусе и телегах, привезли, наконец, под Боровичи — речка там Мста. На песчаном обрыве — береге этой реки — выкопали мы небольшую пещеру, соорудили печку, проткнули кверху трубу, решили чего-нибудь сварить. Девчонки насобирали земляники, кто-то принёс кастрюлю полную сахарного песка и я взялся делать земляничное варенье. В пещере жара, из трубы дым валит, в кастрюле бурлит варево, народ дрожит то ли в ожидание яства, то ли перекупавшись в реке — конец июля. Вдруг на западе загрохотало, девчонки закричали: «Гроза! Бежим домой!» Какая гроза, на небе ни тучки, ни облачка, но гремит где-то, грохочет! Тут и вспомнили — война идёт!

Побежали и мы, прибегаем в посёлок — дорога через посёлок забита вереницей телег, машин с барахлом, там сидят люди и детишки, мычат коровы, все орут, всё это гудит, скрипит и движется прочь от «грозы». Нашлись и для нас лошади и телеги — подводами называются — погрузились и в путь! На железнодорожную станцию, куда нас неделю назад привезли, сказали нельзя, можно в лапы к немцам попасть, едем на другую железную дорогу, что восточнее на 100 километров. Едем на этих подводах и бежим рядом по очереди, торопимся — очень уж сильно гремит позади. Три дня шли-ехали. Добрались наконец до станции Пестово, нас тут уже ждут, погружают в поезд — вагоны старинные, маленькие деревянные, тесные. Гремя и скрипя въезжаем на какой-то полустанок — это пригород Питера, мамы уже тут. Подошло 1-ое сентября — в школу не надо — там раненые. Уже и Мгу фашисты заняли. Финны — на севере, на востоке — Ладога, огромное озеро, с юга наступают немцы. 9-го сентября — немцы захватывают Тихвин, круг замкнулся. Мы — в кольце, блокадой военные это называют. Лето 1941-го кончилось!