Безветренный, холодный, царскосельский день.Холодноватая росистая сирень.И кажется, я все запомню сразу:В цветах записку, вложенную в вазу.И этих серых статуй зябкие тела(Очарованье парка Царского Села).Теперь, имея времени избыток,Брожу среди немецких маргариток.И праздные стихи читая наизусть,Пытаюсь заглушить непрошеную грусть.1942, Берлин
«Голос неповторимый…»
Голос неповторимый,Переборы рояльных клавиш,Мягкое кресло у печки,Мурлыканье белой кошкиИ много, много еще…Разве все разгадаешь,Что к чему и какиеУ памяти есть приметы,Кроме простых мелочей?Но эти мелочи встанут,Потребуют властно места:Вот елка и вальс кружащий,Вот две косы и браслеткаНа левой руке…А дальшеНадвигаются годыВойны и глухой чертовщины…Голос неповторимый,Переборы рояльных клавиш,Чайковского «Баркарола»,Окно, Петербург и снег.1966
Из старой тетради
Сене Степуре
Нам бы туда, в заневскую прохладу,Где тихий монастырь. Нам бы туда.Но твой рассказ совсем уже не радостьПро странствия, про города.Нам бы туда, к чему нам путешествийГорячий хмель чужбинного вина.Ты помнишь, как тогда нам вместеПропела гневною трубой война?Нам бы туда, в заневскую прохладу,Там, где заря под пеплом облаков,Где шелестящим золотым нарядомУкрыта сень хранительных садов.1938
«Ну, что ж, я почти современник…»
Ну, что ж, я почти современникСимволистов, акмеистов даже.Футурист? Я от них отвернулся.Ну, что ж, я вдыхал петербургский воздух,Сидел до утра в «Бродячей Собаке»,Провожал Блока на Офицерскую,Склонялся к руке Ахматовой,Пожимал руку Осипу Мандельштаму.(В азербайджанской столицеСлушал Вячеслава Иванова,В Коктебеле Максимилиан ВолошинДавал мне убежище в «Доме поэта»!И я слушал его стихи…)Я не родился двадцатилетием раньше.На меня обрушились войны.В меня стреляли на бреющем полетеНеведомые авионы.Ну, что ж, я знаю, что лучший друг мойПогиб в ледяной стране,Где два месяца лето,А десять — зима и зима.Где кусок хлеба и пачка махоркиДороже человеческой жизни.Это я сам знаю.1966
«Вспомни тот вечер, за который я пью…»
Вспомни тот вечер, за который я пью.Вспомни сонату плохую мою,Что на фортепьяно тебе я играл,Фальшивил, сбивался и вновь начинал.За эти стихи, и за бомбу, за смерть,За листьев осеннюю круговерть.Вечера, вечера. Ведь я пью и за них,За кораллы и жемчуг на руках твоих.За горькое бремя. Вообще за стихи.За все непрощенные Богом грехи.За мост над Невою, за Исаакьевский звон,Который звучит из минувших времен.За глаз черносливины. Вновь и опять.За эту звезду, что нам будет мерцать,За мильон мильонов световых лет…А может, звезды этой вовсе и нет?1966
Платон Зубов (Портрет)
Сильна самодержавная рукаИ весело в нарядном Петергофе.Алмазным орденом горят шелка,Но так надменен юношеский профиль.Нестись легко по золотым волнам,Из прежних кто ему в удачах равен?И оду звонкую ему подносит сам,С угодливостью, Гавриил Державин.Тех нет — Семирамидовых орлов,Почил великолепный князь Тавриды…В немилости Мамонов и Орлов,Их множат дни печальные обиды.А там война и новых лавров ток.Всем суждено к его ногам склониться.Но выше высшего взлететь не смогПоследний фаворит седой Фелицы.И дни последние в зловещем снеЕкатерининским конец затеям.Лишь пышный гроб в соборной тишинеСтране напомнит о делах Астреи.Дорога к милостям теперь узка,Но он о власти мысли не оставилЗдесь заговор. Пусть в Гатчине покаНеистовствует сумасшедший Павел.
«Призрак Блока на Офицерской…»
Призрак Блока на Офицерской,Анненского — в Царском Селе.На земле изолгавшейся, мерзкой,Места нет им на этой земле.Я когда-то шел по Литейному,Ветер с Ладоги шел со мной,Дорогами узкоколейнымиВ пригородах весной.Зацветая почками клейкими,Летний сад ворошил и пел,Масленичными вейками,Бубенчиками звенел.Иными стали созвездия,Растеклась их горькая соль.«Юность — это возмездие».Юность — кроткая боль.В туманы и ночи белыеУходил ты, молча скорбя.Что с тобой, мой город, сделали?Переименовали тебя…А теперь и не снится мнеНевский, площадь возле Дворца,Над желтеющими страницами«Кипарисового ларца».
«Белая матроска. Синие глаза…»
Белая матроска. Синие глаза.Высоко, над лесом, дальняя гроза.Говорит о чем-то древняя река,А в моих ладонях — смуглая рука.Горько пахнет ночью вялая трава.Золотые кудри. Тихие слова.Всё о чем-то тайном. Может быть, о том,Что за знойным ветром будет дождь и гром,Что над нами грянет гневная гроза,И потухнут завтра синие глаза.
«Русский лес. И русские птицы…»
Русский лес. И русские птицы.Это может только присниться.И благовест дальний над вечерней рекойМонастырь. И вечный покой.Время бежит, скользит по реке.Детский след на влажном песке.И может быть счастье. Но нет его.Божество? Торжество? Колдовство?Русское поле. Все русское снова —На камне холодном мертвое слово.
«Парки пряжу ткут и распускают…»
И в сердце сознанье глубоко,Что с ним родился только страх…
Ин. Анненский
Парки пряжу ткут и распускают.Тихий снег снижается на мир.Елки под забором умирают,Их уже изгнали из квартир.Анненский тревогу мне приносит,О, какой печальный маскарад!Чахлая, между ветвями, просинь,Мертвенный сгорающий закат.
«Темный город. Темный отблеск счастья…»
Темный город. Темный отблеск счастья…Как — увы! — безжалостна судьба!Дождь ночной назойливей и чаще,Дверь скрипит, как старая арба.Как арба, — кавказские мотивы.Так слова, цепляясь, все текут.Путь без смысла. Звуков переливыПрозвенят, взволнуют и уйдут.