Отчего эти влажные веси,Опрокинутый полумесяц,Забор, береза в стороне —Напомнили Россию мне?
2
Ноги босые в пыли,Дорога слепа и зла —Камни, осколки стекла.А вверху — журавли, журавли.
3
Маленькое солнце одуванчика в траве,Белые овечки в нежной синеве.Что мне это солнце и чистота,Ведь за декорацией — тлен, пустота.1952
Т. С. Ф. («Когда бегут часы…)
В. Сумбатову.
Когда бегут часы…Высокой вечностью в лицо мне ветер дышитИ очень сложная машина жизниОтщелкивает каждую секунду,Ее отбрасывая прочь в небытие.Что было только что уже не повторится…Когда бегут часы… И вот я знаю:Бездушный спикер мне об этом скажет:Что «Achtzehn Uhr»… А дальше передачаЧайковского, иль Шумана, иль простоКакой-нибудь там танцевальный «шлагер».А, может быть и пенье о любви печальной,О Беатриче, гибнущей; как птицаПод яростным пустынным ураганом.О Моне-Лизе или о Джульетте…О чем еще? Иль — о моем молчаньи?1953
«Такая тишь заката…»
Сергею Маковскому
Такая тишь заката… Так бывает.Резные двери. Готика и лед.Веселый тополь крону наклоняетИ черный дрозд поет себе, поет.Святая обычайность захолустья.О, странствия мои! Мои пути!Здесь как-то странно говорить о грусти,Искать чего-то, зная — не найти.1953
«Вереск зацвел у дороги…»
Вереск зацвел у дороги,Недалека и зима.Черствый, отрывисто-строгийВетер обходит дома.Если по-детски ты плачешь,Это еще не беда…Что-то поглубже запрячешьИ позабудешь — куда.1953
«Шарманка старая, печали тайной ящик…»
И старенький вальс недоплакав,умолкнет шарманка вдали.
Сергей Маковский.
Шарманка старая, печали тайной ящик,Ты плачешь вечером над жизнью настоящей.Средь каменных дворов и сонной толкотни,Когда в домах дрожат урочные огни.Ты на одной ноге, как инвалид военный,Поешь о памяти и грусти сокровенной.Ты детских слез укромный уголок,Чердачной нищеты дрожащий огонек.В баварском городке, проездом, ненароком,Пишу я о тебе как будто бы с упреком.С протяжной хрипотой ты выдуваешь звук —Наука горечи и алгебра разлук.1953
«Что пишу — никому не нужно…»
Что пишу — никому не нужно.И заря догорает зря.Гроздь винограда на ужин,Крепкий чай и два сухаря.Мне все снится: я в странном каком-тоБелом городе без людей.А рядом, в прохладной комнате,Райский поет соловей.1953
«…И опять всё то же — пустая…»
…И опять всё то же — пустая,Германская тишина.Льдиной медленной день растаялУ бессмысленного окна.Если хочешь — молись. Не можешь?Там в закате сияет крест.Разве сердце свое положишьВ этот черный чужой подъезд?Вновь задымленный день уходит.Одиноко стучит клюка,Изо всех надоевших мелодий,Надоедливее — тоска.1953
«Ахматова, Блок, Гумилев, Мандельштам…»
Ахматова, Блок, Гумилев, Мандельштам…Сожженные годы. Сожженные люди.Серебряный век начинается там,А век золотой? Не мечтанье ль о чуде?Какие стихи и какие слова!Полет лихача по снегам голубеющим.Кровавый закат отражала Нева…Теперь только ветер, забвением веющий.1922–1952
«Ненужный свет залег давно…»
Ненужный свет залег давноИ месяц просится, ныряяВ подслеповатое окноПолузабытого сарая.Там не лежит уже никто,Соломы клок остыл и высох.И только ветхое пальтоШевелят, пробегая, крысы.Проходит мимо и свиститНеумудренный обыватель.Он должен ровно к десятиУлечься дома, на кровати.Кому сказать и чем помочь?Уткнувшись головой в подушку,Он слышит, как колотит ночьВ сторожевую колотушку.1953
«В пустоте, в темноте, в мелочах…»
В пустоте, в темноте, в мелочах,В этом мире, что кровью пропах,В этом вот человеке в пальто,Нечто есть? Не знает никто.В этих синих морозных ночах,В обожженных колючих кустах,В боли сердца и в звуке далекомЧто-то спрятано глухо, глубоко.Может — музыка, может быть свет,Может — этому имени нет.1953
«И поздний дождь, над миром, как тогда…»
И поздний дождь, над миром, как тогда,И все такое жалкое и злое.Поет, бормочет за окном водаО нежном о пленительном покое…И дождь ночной, как прежде, как тогда,И дом плывет в безвестные пустыни.В разрыве туч холодная звезда —Такой же свет мучительный и синий.1953