Чтение онлайн

Вылив за борт ведро грязной воды и зачерпнув новой, он отправился ещё раз протереть все насухо и был неприятно удивлены, застав на лестнице ту самую девушку, которую они подобрали неделю назад. Все ещё болезненно худая, с почти закрытым темными волосами лицом и бессильно сгорбленными плечами, в чужой одежде, висевшей на ней мешком, она на мгновение пробудила в нем давно забытое чувство жалости и желание помочь. Но, переведя взгляд ниже, на запыленные носы ее сапог, Дойли вновь ощутил привычное раздражение.

– Извините, мисс, вы не могли бы отойти в сторону? Я вообще-то только что здесь помыл, – глухо буркнул он, вновь берясь за тряпку.

Глаза девушки неожиданно сверкнули злым огнем:

– Только что помыл, говоришь? Да в таком хлеву разве что свиней держать! Тут все переделывать надо…

– Отойдите, пожалуйста, в сторону! – вспыхнув, повторил Эдвард. Слова девушки, тем более что были справедливы, неприятно задели его, но ей явно оказалось этого мало:

– Отойти?! Да ты кто такой, чтобы указывать мне? Сперва научись мыть полы как следует, чтобы другим не приходилось вечно все доделывать за тебя! Я здесь всего неделю, а уже наслышана о твоих подвигах. Вор, пьяница и лентяй, которого здесь Бог весть почему из милости здесь держат!.. – со слезами выкрикнула она и, грубо толкнув его плечом, выбежала на палубу. Эдвард, с трудом сдержавшись, чтобы не крикнуть ей вслед что-нибудь в тон, размашисто вытер лестницу ещё раз, трясущимися руками выжал тряпку, постоял немного, затем швырнул ее в ведро и тоже кинулся наверх.

Смутное предчувствие беды, после того, как он начал пить, заменившее ему прежнюю способность просчитывать все происходящее наперед, не подвело его: на пустой в обеденный час палубе, не считая дремавшего в «вороньем гнезде» вперёд смотрящего, не было ни души, чтобы остановить девушку, уже забравшуюся на планшир по правому борту. Эдвард не видел ее лица, но во всей ее фигуре ему почудилось что-то болезненно настороженное, отчаянное, готовое к самому страшному исходу. Внезапно она выпрямилась и протянула руки вперёд, всем телом подавшись за борт.

Дойли и сам не понял, как в его ослабевшем, разбитом теле взялись ловкость и сила, даже большие, чем в лучшие времена – но через секунду он обнаружил, что оказался рядом с девушкой и крепко удерживал ее извивающееся тело, одновременно пытаясь затащить ее обратно на борт.

– Пусти… Пусти меня! Господи, Господи, не могу больше!.. Ради Бога, пусти… – словно в бреду, твердила она, царапая его пальцы острыми ногтями и бессильно запрокидывая голову ему на плечо. – Не могу я, слышишь? Отпусти…

– Нельзя, нельзя, мисс… сеньорита! – наугад выпалил Дойли, впервые заглянув прямо в ее черные глаза, и понял, что угадал. Пользуясь ее секундным замешательством, он выдохнул: – Как вас зовут?

– Эрнеста. Эрнеста Морено, – хрипло ответила она, в забытьи покорно позволив вновь опустить себя на палубу и до боли вцепившись в плечи только что спасшего ее мужчины – стоять ей все ещё было сложно. Эдвард поморщился, но отталкивать ее не стал и даже сам на всякий случай придержал ее за талию – мало ли что ещё придет в голову этой несчастной.

– Сеньорита Эрнеста, нельзя умирать. Я пробовал, знаю. Вот увидите, все ещё может измениться к лучшему… Я понимаю, как вам сейчас одиноко и больно, но так нельзя. Нельзя, понимаете? Надо… надо жить, даже если совсем все плохо, – собственные слова показались ему неимоверно фальшивыми, и, взглянув в напряжённое, но открытое лицо девушки, он неожиданно спросил именно то, что хотел узнать: – Тот мужчина на острове – это был ваш муж?

– Нет, – глухо ответила она, отвернувшись и долгим, полным муки взглядом впиваясь в залитую солнцем морскую гладь. – Это был мой друг. Лучший друг. Нас с ним обвинили в сговоре с испанцами и оставили на том острове умирать.

– Мне жаль. Извините, – пробормотал Эдвард, опуская голову – собственный вопрос показался ему неимоверно пошлым и глупым. Эрнеста вдруг спросила, по–прежнему не глядя на него:

– Зачем ты это сделал?

– Что именно? – не понял Эдвард.

– Я ведь оскорбила тебя. Разве не логичным было бы хотеть моей смерти? – просто ответила девушка. Голос ее вдруг стал почти мертвенно спокойным. – Особенно после того, что ты сделал. Я помню, – с горькой усмешкой пояснила она. – Помню то, что случилось в воде и потом – в лодке. Это ведь ты отправился хоронить его?

– Я не хочу вашей смерти, – невпопад ответил Эдвард и поспешно кивнул: – Да, я… Это был я. Мне показалась, что он заслуживал христианского погребения.

– Заслуживал… – тихо подтвердила Эрнеста, упорно не глядя на него. Ветер развевал ее темные волосы, скрывая лицо, и Эдварду оставалось лишь наблюдать за ее тонкими смуглыми пальцами, выстукивавшими какой-то замысловатый мотив на нагретом дереве планшира. Внезапно она обернулась и впервые сама посмотрела на него своими внимательными черными глазами: – Почему Джек называет тебя подполковником?

– Ч… Что? – задохнувшись, словно от жестокого и беспричинного удара в самое сердце, почти прошептал Эдвард. От неожиданности он даже не сообразил, что можно было бы отшутиться или солгать.

Лицо девушки осталось невозмутимым и, что удивительно, совершенно серьезным:

– Он ненавидит тебя, но все же принял в команду; поручает самую черную работу и разрешает измываться над тобой остальным; легко мог бы рассчитать тебя за пьянство, однако ему, очевидно, доставляет куда большее удовольствие видеть тебя в таком состоянии – значит, оно когда-то было иным. Поэтому я хочу кое–что спросить: как тебя зовут?

– Эдди–Неудачник, – криво усмехнулся мужчина. Эрнеста улыбнулась уголками губ:

– А как тебя звали раньше?

– Раньше… – еле слышно вздохнул он. На душе стало невыносимо тоскливо и горько, но вместе с тем и спокойно – что ещё может быть страшно для него? – Подполковник Эдвард Дойли, офицер на службе в сухопутных силах Британии.

– И что же произошло, мистер Дойли? – тихо спросила Эрнеста. Он неловко ухмыльнулся, запустив пальцы в сальные, давно не мытые волосы:

– Это… Это не ваше дело, и я не понимаю, зачем вы это спрашиваете. – Ему самому почему-то мучительно хотелось рассказать обо всем, хоть с кем-то поделиться своими несчастьями – пусть даже с этой девушкой, вынесшей не менее страшное горе. – Знаете, когда… когда кажется, что ты наконец добился всего – признания, положения в обществе, какого–никакого благосостояния… и в этот момент самая желанная и прекрасная женщина этого мира говорит, что все это для нее не имеет значения… на многие вещи начинаешь смотреть иначе.

– Да, это правда, – легко согласилась девушка, и Эдвард вновь почувствовал раздражение: что-то было в ней такое, что резонировало, мешало ему вернуться к уже ставшему привычным мерзкому существованию от одного сделанного украдкой глотка рома до другого, в промежутках между которыми – опять те заплеванные ступени, доски, грязные котлы на камбузе, тычки, насмешки, чужие любопытные взгляды: и сколько ты ещё продержишься? Здесь была эта странная девушка с черными глазами и высокими испанскими скулами, говорившая по–английски без малейшего акцента, в одежде с чужого плеча – и с той особой аурой властности, стремительного и непрерывного движения, что даже воздух вокруг нее словно слегка рябил и искрился, будто вода под солнечными лучами.