Чтение онлайн

— Это не по теме, — пробовала остановить его педагог.

— Нет, все к одному, я сейчас перейду к самому главному, — охватывая всех сияющим взором, говорил Коля и продолжал свои философские рассуждения.

Прервать его речь смог только звонок.

Сима говорил мне дома: «Я, как дурак, стоял у доски, а Колька трепался с места, к делу и без дела». Под треск звонка все студенты поднялись с мест и зашумели. Николай развёл руками, как бы жалея, что не успел высказаться. Преподаватель сказала ему:

— Соколов, вы так много читали, так увлечены философией, что вы не в силах сдержать свои знания, которые из вас так и прут... Дайте вашу зачётку. Я вам ставлю «пять» за усердие к нашему предмету, но прошу вас: больше на мои занятия не приходите, вы мешаете мне «прощупать» каждого студента, ведь из них так трудно выудить какие-либо знания философии!

Николай с извинением и любезной улыбкой протянул педагогу свою зачётку. Он раскланялся, поблагодарил за внимание и обещал больше не попадаться ей на глаза. Утомлённая шумом перемены, педагог протянула и Серафиму его зачётную книжечку, спросив:

— Вас устраивает «четыре»?

— Конечно, — кивнул головой Сима.

И братцы отправились домой, благодаря в душе Господа, что больше не встретятся с марксизмом. Так Господь покрыл моих мальчиков. А ведь будь педагог поусерднее к своим обязанностям, да посмотри в анкеты студентов, где записано, что Соколовы — сыновья «служителя культа», ну, тогда не пропустили бы братцев без вопроса об их вере. Конечно, сыграл роль и хитрый характер Коленьки нашего, который сумел так замаскироваться и притвориться увлечённым марксизмом, что «втёр очки» своему педагогу. Да, говорить увлекательно наш первенец умел с детских лет, и это помогло ему в жизни не раз. Слава Богу за все!

Коля и Сима отлично окончили музыкальное училище, после которого Николай стал готовиться в консерваторию, а Серафим — в армию. Получив на руки диплом, Серафим приехал в храм Адриана и Наталии, где служил его отец-Сима вошёл в алтарь, отдал диплом отцу и, взяв Часослов (книжку с молитвами), вышел на середину храма и прочёл шестопсалмие. Читал он громко, с вдохновением. Его будущий педагог (семинарии), священник, служивший в тот час в храме, был в восторге и сказал: «Теперь Серафим мог читать безбоязненно, так как с училищем он расстался. Сын отца Владимира как бы благодарил Бога, вступая на новый путь служения Всевышнему». Но впереди Серафиму, как и всем нашим сыновьям, ещё предстояли годы армейской службы.

Преподаватель оркестра в Музыкальном училище имени Ипполитова-Иванова, которое окончили наши дети, очень ценил Серафима. Преподаватель руководил оркестром в консерватории, поэтому рассчитывал, что и там он будет слышать контрабас Серафима. Ученик не открывал педагогу своих планов, а поэтому всячески избегал встреч с тем, кто сулил ему беспрепятственное поступление в консерваторию, а в дальнейшей жизни — «золотые горы», В те годы «застоя» нельзя было никому поверять своих планов, открыть мечту посвятить жизнь Господу.

А преподаватель оркестра, узнав, когда Серафим должен будет ещё раз по делам посетить стены училища, стерёг выпускника у дверей. «Он не ускользнёт, я не упущу его», — говорил педагог, стоя за дверью канцелярии. Серафиму не оставалось ничего другого, как только вылезти в окно и убежать, что он и сделал. Благо, что канцелярия находилась на первом этаже.

Они встретились лицом к лицу только лет через двадцать. Серафим был уже иеромонахом Сергием. Он был одет в чёрную рясу, с крестом на груди, с окладистой пушистой бородой. И все же бывший педагог узнал его. Встреча произошла ночью, когда лаврский хор записывали на плёнку в зале консерватории. Отец Сергий пел в этом хоре, а педагог пришёл послушать церковное пение.

Подойдя к своему бывшему ученику, он сказал: «Я рад за тебя! Твоя мечта исполнилась? Но как я был убит, когда узнал, что ты служишь в армии. А теперь ты достиг желаемого?»

«Но где же мне было среди ночи пускаться в разговоры о достижении желаемого? — рассказывал мне сын. — Ведь мы, певчие, еле держались на ногах от сильного утомления... А педагог был так растроган нашей встречей. По его глазам я видел, что он обнял бы меня, если б чёрная моя ряса да крест не помешали бы ему проявить свои чувства. Да помилует его Господь за былое расположение ко мне».

Моя дорогая мамочка слабела с каждым годом. В жизни своей она перенесла около восьми операций, одна грудь у неё была уже давно отрезана. Но духом мама была всегда бодра, никогда не унывала. Перед операцией она всегда соборовалась, однажды пособоровалась и я вместе с нею. Примечательно то, что в последние минуты, когда мы уже стояли готовые к соборованию, кто-то позвонил в дверь. Совсем неожиданно приехал из Санкт-Петербурга (тогда ещё Ленинграда) друг семьи, священник отец Евгений А. Так что совершать Таинство стал не один наш отец Владимир, а вместе с отцом Евгением, как в старину и полагалось.

Доживала мама последние годы все на той же старой квартире, где прошли мои детство и юность. Там невдалеке был Елоховский собор, куда мама часто ходила, где постоянно причащалась Святых Христовых Тайн. С тех пор как наша семья Соколовых переехала из Гребнева на Планёрную, Катя — моя дочка — жила уже с нами, а с бабушкой и дедушкой проживал (с девятилетнего возраста) наш сын Коленька. «Бесконфликтный мальчик», — говорила о нем бабушка, звала его «заменой» её сына (убитого на войне), души в нем не чаяла. Я с девочками поочерёдно приезжала к старичкам, старалась помочь бабушке с уборкой дома, с хозяйством. Она была нам всегда рада, как и многочисленным знакомым, постоянно посещавшим их квартиру. На дедушку в те годы «застоя» работало четырнадцать машинисток. Всю свою большую пенсию Николай Евграфович тратил на оплату их труда, на бумагу. А переплёл он свой «самиздат» сам.

К папе приезжали студенты семинарии, много верующей и иной молодёжи, которая в те годы не имела возможности приобрести духовную литературу. Постоянно принимая

людей, открывая и закрывая за ними входную дверь, мама моя так уставала, что к вечеру говорила: «Ну, на сегодня довольно. Больше никого не впустим, скажу, что уже не принимаем». Однако на каждый звонок она сама шла, качаясь, к двери, спрашивала:

— Кто там? Потом слышался неизменный возглас:

— Дорогой мой (или милая моя), как я вам рада, как давно мы о вас ничего не

слышали! Николай Евграфович, иди скорее, кого к нам Бог-то привёл!

Дальше гостей раздевали, неизменно кормили, а то и ночевать оставляли. Так горели сердца моих родителей любовью к людям.

Родных по крови среди посетителей не было, родство было только духовное, другого отец мой не признавал. Он говорил мне в последние годы жизни моей мамы: «Не вспоминай, доченька, при маме о Серёже, об их семье. Зоечка моя так болезненно переживает их отчуждение от веры! Если разговор заходит о Серёже, ты переходи скорее на другую тему. А то мама твоя будет плакать и у неё повысится давление, она сляжет...» Особенно мама моя переживала то, что сын её уже много лет не причащался Святых Тайн. «Нет, вымолю Серёжку», — сказала она в последний год своей жизни и отправилась в Загорск.