Чтение онлайн

Так стояли мы часа два, промёрзли, промокли от косого дождя и сырости воздуха. Я не выдержала и решила: надо узнать, где идёт обыск, и самим идти туда. Я нашла местную милицию, где должны были знать о том, что в их квартале производится обыск. Я дошла до начальника милиции, который, выяснив дело, велел дать мне нужный адрес. Проходив туда и сюда около часа, я вернулась к отцу Владимиру. Бедняжка все ещё стоял на ветру, коченея от холода. Мы пошли по адресу и через полчаса попали наконец на нужную квартиру. Обыск производился там уже около двух часов. Хозяев не было дома, они отдыхали в Крыму. Их заменял весёлый любезный юноша, их сын. Он предложил нам горячего чаю с мёдом, чему мы были очень рады. По углам огромной богатой квартиры сидели понятые и милиция, а следователь писал, не разгибаясь, протоколы. Они были все смущены нашим неожиданным появлением, видно, надеялись, что мы не придём.

— Мы вас не увидели, — сказали они в своё оправдание. Но это была ложь. Милиционера мы знали в лицо, так

как уже не раз с ним встречались за эти два года. Я с недоумением спросила следователя:

— Как вы можете среди такой массы икон, картин и вещей искать нашу пропажу? Ведь никто, кроме нас с мужем, не знает наших икон и вещей.

Он смолчал.

Но случилось чудо. Едва войдя в чужую квартиру, батюшка мой быстро прошёл в кабинет художника и выдвинул ящик письменного стола. Он протянул руку и вынул из кучи разных металлических безделушек маленькую, как спичечная, серебряную коробочку на цепочке.

— Вот мощи святых мучеников, пострадавших в Индии во время гонения, — сказал батюшка. — Эта святыня принадлежит моему сыну Федору. Его крёстный отец, врач Понятовский, благословил Федю, когда умирал.

Я подскочила и ахнула. Да, видно, святой человек Николай Павлович, врач-гомеопат, испросил у Бога, чтобы святые мощи вернулись к его крестнику. Теперь прошло уже много лет, Федя пятнадцать лет как священник. Он часто надевает на шею сей мощевик, ибо благодать Божия, исходящая из косточек трёх мучеников, не раз являла свою силу, защищая молодого священника от невидимого врага.

Отец Владимир просмотрел множество больших и малых икон, стоявших и на полу, и на шкафах, и во всех углах, и вдоль стен. Сын хозяина уверял, что отец его не знал, что купил ворованное, что он просто реставратор и коллекционер старинных изделий. Однако в руки моему батюшке попали две украденные у нас иконы. Впоследствии их нам вернули вместе с подстаканником. И ничего больше. Мы стеснялись сами проглядывать имущество художника, а милиция со следователем сидели, как скованные нашим присутствием, ничего нам не показывали и ничего не говорили. Следователь все писал, не поднимая глаз. Мы с батюшкой поняли, что мы тут лишние, и скоро ушли, потому что устали и ничего не могли понять. Зачем нас вызывали? Чем мы всем мешаем? Мы вернулись домой.

С тех пор нас стали вызывать в Щёлковский суд, чтобы познакомить нас с бумагами следствия. О, их было не одна толстая папка. Жутким корявым почерком были исписаны и сколоты пачки бумаг, описывавшие процедуры обысков, следствия и показания подсудимых. Сидя в прокуренных смрадных комнатушках, в присутствии следователя мы должны были прочитать и подписать эти акты. С большим трудом мы с мужем разбирали эти неграмотные записи, скоро уставали и просили отложить наш сеанс до следующего раза. Следователи торопили нас, упирая на то, что дело затянулось, план они из-за нас не выполняют.

Примечательно то, что следователи менялись, прокуроры — тоже. Новые лица не были знакомы с нашими предыдущими вопросами: «Почему, когда нападают на след, обыски производят без нас? Кто, кроме нас, может опознать наши иконы?» Ответ бывал таков: «К следующему разу мы все выясним». А в следующий раз с нами занимался уже другой следователь. На наш вопрос, где же И. И. или П. П., был один ответ: «Он сменил место работы, теперь я за него». Мы разводили руками и мучились над бумагами.

Я заболела и не могла уже сопровождать мужа в Щёлково. Впервые он уехал один. Вернулся мой Володенька и облегчённо вздохнул:

— Мы со следователем договорились. Больше он не будет нас с тобой вызывать, поведёт дело сам. Я ему все подписал.

— А ты прочитал то, что подписывал?

— Где там... Не в том дело. Я устал, ты тоже заболела. Следователь обещал больше нас не тревожить, если я подпишу бумагу о том, что... все найденные у воров вещи и иконы я не буду требовать себе обратно...

— Так все найденное кому останется?

— Да им, конечно. Следователь говорил так: «Вам досталось это богатство не трудом, не потом и кровью, а от умирающих бабушек, в наследство и т. п. Так эти вещи у вас — лишние... Вы поберегите своё здоровье, свои нервы, а мы будем искать, ворам ничего не оставим, вас вызовут ещё раз только на суд, а пока мы будем трудиться сами, без вас...» Я согласился, и мы по-хорошему расстались.

— Что ты наделал? Я не согласна!

— Ну, как хочешь, а у меня больше нет сил, — смиренно сказал мой батюшка.

Я лежала больная. Прошёл ещё год нашей спокойной жизни с семьёй сына Николая и внучатами. Сын Серафим ушёл из мира в монастырь, отказавшись от земного богатства. Дочь Катя вышла замуж и уехала в Киев. Любочка жила с дедушкой, отрабатывала педагогом на фабрике после швейного техникума. Сын Федя служил в армии в десантных войсках.

Шёл уже третий год после кражи, близился осенний праздник преподобного Сергия. «Что-то нам принесёт в этом году осень?», — вздыхал мой батюшка. Он верно предчувствовал — нам пришла повестка ехать в суд.

Я представляла себе суд как действие справедливое, защищающее интересы обиженных, обсуждающее свершившееся дело. Увидела я своими глазами совсем иное. Меня даже не впустили в зал суда:

— Вы — свидетель преступления, вас вызовут в нужное время, а пока посидите в коридоре.

— Как так? Я же пострадавшая. Мои вещи были украдены! — протестовала я.

Но никто меня не слушал. Судья сидела серьёзная, злая, не говорила, а рявкала на всех повышенным голосом. Я поняла, что спорить бесполезно, сидела за дверью и молилась про себя: «Да будет, Господи, воля Твоя». А муженёк мой сидел в уголочке зала, молчаливый, грустный, безучастный ко всему.

Наконец и меня впустили. Я удивилась разговорам, которые велись с родными подсудимых — Игоря и Алёши. Тётка Алёши была учительницей моих детей, преподавала в школе русский язык. Она подробно рассказывала о тяжёлом детстве племянника, который остался в семь лет круглым сиротою, отец которого беспросветно пил. Обсуждали подробно годы учения ребят, старались выяснить их знакомство с Лебедевым, толкнувшим их на преступление. Ребята сидели, опустив головы, пристыженные, а Лебедев чувствовал себя героем. Он сказал, что всю жизнь честно работал, но года три назад «спутался с металлоломом», что и привело его на скамью подсудимых. Никто не говорил ни слова о старинных дорогих иконах, о драгоценных камнях на их ризах, о великолепных серебряных окладах икон, о наборах ложек и других вещах. Как будто их и не было! Прокурор и состав суда были люди новые, которых мы видели впервые. Казалось, что они и дела-то не знали.

Когда дошла моя очередь высказываться, то я подробно рассказала о похищенном у нас богатстве, просила подсудимых ответить, куда же все делось? Ребята указали на Лебедева, которому они передали пять тяжёлых узлов с добром (большинство икон при краже заворачивали в широкие рясы батюшки). Лебедев сказал, что отдавал иконы на реставрацию художникам, а серебряные вещи «все разошлись» куда-то, их нет у него.

Были на суде и художники, но они или указывали друг на друга, или отказывались от обвинения, говоря, что ничего у них нет, ничего они не знают. Мы с батюшкой скоро поняли, что здесь бесполезная трата времени, выматывающая силы присутствующих.