Чтение онлайн

Оставшийся до рекордного прыжка срок мы должны были провести на строгом режиме. Говоря откровенно, этот земной режим был для нас тяжелее, чем режим летной подготовки. Военврачи потребовали, чтобы мы прошли самый тщательный медицинский осмотр. Каждый врач осматривал нас с невероятной сосредоточенностью. Прощупав, обстукав и выслушав нас со всех сторон и, видимо, не найдя повода для какой-либо «зацепки», комиссия дала «добро».

28 июля 1937 года летчик М. Скитев поднял меня с Пушкинского аэродрома на облегченном самолете СБ. Это была последняя проверка наших возможностей, нашей подготовки. Двухмоторная серебристая машина легко взяла высоту 10 400 метров. Загорелась контрольная лампочка. Надо прыгать. Перегибаюсь через левый борт кабины и сильно отталкиваюсь. Падаю, вращаясь в потоке воздуха, идущего от двух винтов. Резкий взмах руки, и парашют раскрыт. Вишу под куполом, который то сжимается, то расширяется — дышит как человек. Все идет по плану. На высоте около пятисот метров раскрываю запасной парашют и скоро двумя ногами стою на земле. Подъезжает автомашина.

Комиссия изучила регистрирующую аппаратуру и установила, что самолет поднялся на высоту 10 400 метров. Но пока я готовился к прыжку, было потеряно около пятисот метров. Отделение от самолета в округленных цифрах произошло на высоте 9800 метров.

К вечеру снова предстали перед медиками. Предстоял осмотр с целью определения, как отразился полет и прыжок на организме обоих. Ничего существенного обнаружено не было.

Прыжок с высоты 9800 метров был экзаменом и довольно строгим. Одновременно он показал, что можно достичь еще большего.

22 августа 1937 года летчику М. Скитеву и мне было передано распоряжение командующего Военно-Воздушными Силами Ленинградского военного округа: полет и прыжок назначены на семь часов утра 24 августа.

Накануне мы перешли на специальный режим. Возвратившись вечером с прогулки, сразу же стали готовиться ко сну, вполне убежденные, что раннее солнце встретит нас на аэродроме так же весело и бодро, как встречало все эти дни. Проснувшись, увидел, что в окна ползет туман. Деревьев рядом не видно. «Лететь не придется», — подумал я и решил не будить Михаила. Во всяком случае было ясно, что в ближайшие три-четыре часа о полете нечего было и думать. Туман плотно окутал границы аэродрома, солнце не могло пробиться сквозь мглистую толщу. Вскоре пришел командир части и сказал, что погода пока нелетная, но во второй половине дня синоптики обещают улучшение. Вылет переносится на двенадцать часов, если не наступит перемены, то на пятнадцать ноль-ноль!

Часам к двенадцати дымка ушла вверх, а несколько позже стало проглядывать голубое небо через большие «окна» в облаках. Настроение у меня поднялось. Что-то себе под нос мурлыкал и Михаил. На аэродроме у стоянки самолета шла деятельная работа. Авиатехник В. Уткин, мотористы под бдительным оком инженера старательно готовили машину к полету. Здесь же под охраной часового лежали наши парашюты, обмундирование, приборы. Тут же члены комиссии, которым предстояло зафиксировать наш пока еще не состоявшийся полет.

— Скоро даем старт, — сказал, обращаясь ко всем, заместитель командующего ВВС Ленинградского военного округа Герой Советского Союза полковник И. И. Копец — незаурядный летчик-истребитель, герой воздушных сражений в небе Испании. Повернувшись к нам, строго произнес: «Предупреждаю, не рискуйте, действуйте согласно программе». — И. И. Копец знал, что сказать.

Вскоре все было готово. Капитан М. Скитев доложил:

— Моторы опробованы, аппаратура, приборы в порядке. Самолет готов к полету. Разрешите выполнять?

— Разрешаю! — коротко отдал команду И. И. Копец.

С помощью товарищей влезли в свои меховые комбинезоны, надели парашюты. Тем временем комиссия опечатала специальные приборы, предназначенные для регистрации высоты полета и прыжка. Таких приборов на мне два. Один — стандартный высотный самописец, другой — барограф, конструкции известного метеоролога профессора П. А. Молчанова, прославившегося изучением стратосферы с помощью радиозондов. В кабине самолета установлен еще один барограф.

На земле 20 градусов тепла, проходя предстартовую процедуру, мы изрядно нагрелись. Наконец командир авиаполка майор Котельников взмахивает белым флажком, и Скитев дает газ. Вихрем взметнулась пыль за хвостовым оперением самолета. Ускоряя свой бег, машина, влекомая двумя тысячами лошадиных сил, поднялась в воздух. Аэродром, товарищи, земля — все осталось позади. Не успел обернуться, чтобы махнуть рукой, как мы уже были на высоте 2000 метров. Еще несколько минут — и высота 5000 метров. После жары на земле приятно было ощутить прохладу. Вскоре почувствовал и холод.

На высотомере 10 000 метров. Машина теперь уже далеко не так резво идет на высоту. Сказывается разреженность воздуха. Вспомнил о термосе, который, заботливо наполнив горячим кофе, дал мне перед полетом военврач Андреев. Решил воспользоваться им. Не каждому дано пить кофе на высоте 10 000 метров, да еще при температуре минус 45 градусов. Просунув резиновую трубочку сквозь кислородную маску, беру ее в рот и тяну в себя воздух, но кофе почему-то не идет. Нет так нет — обойдемся без горячего. Подъем продолжается 50 минут. Высота около 11 000 метров.

Пора готовиться к прыжку. Включаю кислородный прибор № 1, укрепленный в специальном кармане на комбинезоне. Сразу чувствую усиленный приток кислорода. Теперь надо отсоединить бортовой прибор и включить прибор № 2, который тоже на мне. Если прибор № 1 рассчитан на работу в течение пяти — семи минут, то прибор № 2 может работать около сорока минут. Правда, он дает несколько меньшую дозу кислорода. Оба кислородных прибора работают нормально.

Итак, все готово! Обмениваемся световыми сигналами с пилотами. На высотомере стрелка стоит на отметке 11 000 метров. Пора.

М. Скитев уже пошел на расчетную прямую. Делаю последние записи на металлическом планшете, укрепленном на правом колене, отмечаю высоту, температуру и считаю свой пульс.

Пробую открыть целлулоидный фонарь, который сверху защищает кабину. Но защелка не поддается моим усилиям. Может, фонарь примерз? Еще и еще пытаюсь открыть. Не поддается! Тогда, поднявшись во весь рост, резким ударом головы рву целлулоид и переваливаюсь через борт кабины. Чертова работа! В глазах поплыли какие-то белые круги. Перевалившись за борт верхней частью туловища, под яростным напором встречного воздуха смотрю вниз по борту фюзеляжа, когда крыло строго по вертикали сойдется с намеченной точкой на земле. Вот она эта точка, совсем близко! Протянув руки к кнопке, даю сигнал пилоту о том, что прыгаю.

Брошенный могучей струей воздуха, скольжу по гладкому металлическому борту фюзеляжа и падаю в холодный простор. Земли не вижу. Чувствую, что уже несколько раз перевернулся в сальто и делаю попытки принять горизонтальное положение. Скорость все нарастает. Несколько секунд продолжается это падение. Кажется, уже пора открывать парашют.

Резким рывком выдергиваю вытяжное кольцо, сжавшись, подобрав под себя ноги, жду раскрытия парашюта. Парашют сработал быстро, да и удар при раскрытии купола оказался довольно мягким. Я повис в мертвой, совершенно непостижимой, прямо загадочной тишине. Было слышно, как шипел кислород, выходя из металлических баллонов, было видно, как мягко «дышал» купол парашюта, сжимаясь и разжимаясь во время раскачивания.