Чтение онлайн

Полковник Киневич, грузный, но очень подвижной и ловкий, представил группу офицеров, назначенных в мое -распоряжение. Всего их насчитывалось человек двести, и представляли они все рода войск. Это был костяк будущего центра формирования польских частей в Сумах и мой первоначальный резерв командного состава.

Получение инструкций, документов, сборы в дорогу заняли почти целый день. А к ночи мы погрузились на автомашины и с большим трудом пробились через снега к Смоленску. Город, затаившийся во тьме, жил напряженной прифронтовой жизнью. На улицах сновали сотни автомашин с подфарниками. Тянулись колонны войск, скрипели отворяемые где-то ворота и двери. Изредка во тьму врывались острые иглы света карманных фонарей.

На городской железнодорожной станции бойкая девушка в красной косынке, принимая от нас багаж, деловито предупредила:

– Граждане союзники, имейте в виду, что по причине бомбежек администрация не может нести ответственности за ваши вещи.

Это прозвучало так неожиданно и так непосредственно, что даже самые хмурые из нас заулыбались. "Администрация" явно преувеличивала наши частнособственнические наклонности.

Вокзал был переполнен солдатами и офицерами. Пройти к военному коменданту оказалось трудно, почти невозможно. И не только потому, что на каждом метре пола спали вповалку люди, но и потому, что все бодрствующие также хотели срочно поговорить с ним.

Дежурный комендант, едва видимый при свете коптилки, страдальчески морщился, разглядывая мое требование на срочную перевозку наших офицеров в Москву.

– Поляки? Двести человек? С фронта?

Он на мгновение задумался.

– Постараюсь отправить, гражданин полковник, только...

Комендант сделал при этом такой безнадежный жест, что окружающие весело расхохотались.

Утром, однако, нас отправили. Пассажиров на станции почему-то оказалось мало, и очередной воинский состав, к которому специально для нас прицепили два пассажирских вагона, забрал всю группу.

По приезде в Москву я опять направился к военному коменданту. После беседы с ним стало совершенно ясно, что в тот же день мы дальше не поедем. Я выстроил своих офицеров на площади перед Белорусским вокзалом, назначил им место сбора на следующее утро и отпустил в город. При виде наших иностранных мундиров вокруг собралась толпа.

– Союзники?!

– Чехи? Поляки?..

– Поляки! Видишь, орлы на шапках...

Окружившие нас москвичи приветливо улыбались, завязывали разговоры, желали боевых успехов.

А на следующий день мы двинулись дальше.

По дороге, в Харькове, я представился командующему округом генерал-лейтенанту Герасименко. Представительный, любезный, генерал то и дело подкручивал свои "гусарские" усы и очень подробно расспрашивал меня о полученных инструкциях и планах на ближайшее будущее. Он разрешил занять казармы в Сумах и вручил приказ начальнику местного гарнизона на приведение их в порядок.

Харьковский военный округ оказал нам неоценимую помощь при формировании частей 1-й Польской армии.

Горячие дни

Город Сумы, крупный областной центр, постигла обычная судьба оккупированных гитлеровцами городов Советской Украины. Повсюду были видны следы хозяйничанья фашистов: взорванные заводы и фабрики, разрушенные дома, скрученное горелое железо, груды битого кирпича, мрачные подвалы гестаповских застенков. А на окраинах - громадные кладбища расстрелянных оккупантами мирных советских людей.

Во время оккупации в казармах бывшего Сумского военного училища располагались эсэсовские части. После гитлеровцев казарменные помещения представляли собой свалку тухлого мусора и вонючей грязи. Солдатам польского запасного полка пришлось две недели заниматься дезинфекцией.

Никакого инвентаря в помещениях не оказалось. А я знал, что в течение ближайших десяти дней к нам прибудет из освобожденных наступающей Советской Армией районов Волыни пятнадцать тысяч новобранцев поляков, затем - еще двадцать тысяч.

Чтобы принять и разместить такое огромное количество людей, нам нужны были нары, кухни, бани, карантины. По моей просьбе городской совет и рабочие оживающего города быстро нашли какую-то разрушенную гитлеровцами лесопилку, восстановили ее и пустили в ход. За оборудование казарм вместе с польскими солдатами взялись и советские плотники. Весело застучали топоры, запахло сосновой стружкой. Люди работали самозабвенно и весело - поляки потому, что мастерили все это для соотечественников, с которыми расстались почти пять лет назад, а советские люди потому, что видели в поляках своих друзей и братьев.

Через несколько дней казарменные помещения преобразились. Повсюду засверкали белизной новые чистые нары, отличные ружейные пирамиды. Во дворе рядами стояли запасные походные "ухни и кипятильники. Но пополнение сначала прибывало медленно и, что хуже всего, небольшими партиями. Это сразу создало для нас дополнительные трудности. Особенно осложнялось дело с карантинами. Каждая, даже самая маленькая партия требовала тщательной изоляции. Тифозной эпидемии мы остерегались пуще всяких бомбежек. Она могла бы спутать все наши расчеты и сорвать формирование армии.

Затем, точно вода, прорвавшая плотину, ежедневно к нам стало прибывать по нескольку переполненных эшелонов. Нелегко приходилось в эти дни работникам политического отдела. Сами они, да и весь партийный актив круглые сутки проводили в казармах, терпеливо разъясняя прибывшим цель создания новой демократической армии, задачи Союза польских патриотов, предательскую политику лондонского эмигрантского "правительства" Польши.

Казармы превратились в гигантский муравейник. Прием, распределение и размещение людей осуществлялись по конвейерной системе, с упрощенной документацией.

Освобожденные от фашистской неволи победоносной Советской Армией поляки массами шли к нам с Волыни, из Тарнополя, Ровно, Луцка. Шли с надеждой на лучшее будущее своей Родины. Шли в новую, народную польскую армию, о которой мечтали, но в реальность которой еще не вполне верили.

Аковская{4} агентура профашистского польского правительства в Лондоне распространяла среди населения провокационные слухи о том, что всех поляков, явившихся в Сумы, немедленно отправят в Сибирь, на каторгу, в рудники и на лесозаготовки, а бывших офицеров даже расстреляют. Это порождало у добровольцев вполне объяснимую настороженность. Но при виде польских мундиров на солдатах и офицерах нашего 1-го запасного полка они не в силах были сдержать своей радости, тут же ломали строй и толпами бросались к ним навстречу, обнимали, ощупывали, а потом со слезами на глазах пели "Роту" Конопницкой. Слова этой песни звучали как клятва верности и любви к своей Родине:

Земли не бросим, где родились,

Мы не забудем наш язык!

Народ мы польский, польский люд!{5}

Однажды мне сообщили, что вечером к нам должен прилететь генерал Берлинг. Однако в пути самолет совершил вынужденную посадку. Я узнал об этом только поздно ночью: позвонили по телефону. Никаких подробностей о состоянии командарма и сопровождающих его лиц звонивший сообщить не мог.

Немедленно выехав к месту аварии, я нашел командарма только под утро, в деревенской избе, где он за большущей кружкой чаю весело беседовал с собравшимися колхозниками.