Чтение онлайн

— Впервые вижу, — пожал плечами Йонас, в его голосе звучало такое же неподдельное удивление. Он, казалось, знал этот лес как свои пять пальцев, но это здание стало и для него неожиданностью.

Не в силах побороть любопытство, я резко развернулся и направил лыжи в сторону таинственного замка.

— Эй, ты куда?! — окликнул меня Йонас, в его голосе прозвучало беспокойство.

— Я хочу узнать, что это, — бросил я через плечо, не сбавляя хода. Мне не терпелось раскрыть тайну этого места.

Приблизившись к зданию, я понял, что на лыжах дальше не пройти – густые заросли кустарника и молодые деревца преграждали путь. Пришлось снять лыжи. Но стоило мне сделать шаг в сторону, как я тут же провалился в снег по пояс. Снежный плен оказался неожиданно глубоким и рыхлым, словно река, он пытался поглотить меня целиком. Я отчаянно заработал руками, пытаясь выбраться из сугроба, продвигаясь вперед, к заветной цели.

Йонас, громко чертыхнувшись, видимо, не одобряя мою безрассудную затею, бросил своим спутникам: «Идите сами!», и, сняв лыжи, последовал за мной, также проваливаясь в предательский снег. К моему удивлению, остальные тоже не остались в стороне. Видимо, любопытство, а может, и чувство товарищества, оказалось сильнее осторожности. Они, хоть и с некоторым ворчанием, последовали за нами, прокладывая себе путь в снежной целине. Теперь уже вместе мы упорно пробирались сквозь зимний лес, ведомые тайной, что скрывалась за стенами заброшенного здания.

Снег был глубокий, рыхлый, каждый шаг давался с неимоверным трудом. Мы увязали по пояс, будто плыли против течения бурной снежной реки, цепляясь за ветки деревьев и кустарников, чтобы не потерять равновесие. Но упрямство и любопытство гнали нас вперед, к таинственному зданию, скрытому в сердце леса. Наконец, преодолев снежные заносы, мы "доплыли" до двора.

Заброшенное поместье было обнесено внушительным кованым забором. Высокие прутья, покрытые ржавчиной и увитые засохшим, поникшим под тяжестью снега плющом, создавали впечатление неприступной крепости. Острые пики, венчавшие ограду, тускло поблескивали в рассеянном свете зимнего дня, словно молчаливые стражи, охраняющие покой этого места от незваных гостей.

— Да тут, мать его, не забор, а частокол! — присвистнул шурин Йонаса Хельмут, оглядывая преграду. — Как в тюрьме, ей-богу!

Не раздумывая, я подтянулся на руках и ловко перелез через забор, стараясь не зацепиться за острые наконечники. Спрыгнув на другую сторону, я оказался на заснеженной территории поместья, под сенью вековых деревьев.

Дом, возвышавшийся в центре двора, был великолепен и ужасен одновременно. Он, несомненно, был очень старым, ветхим, словно призрак из готического романа, заброшенный и забытый всеми. Ему было не меньше ста лет, а возможно, и все триста. Высокие стены из потемневшего от времени камня, поросшие изумрудно-зеленым мхом и седым лишайником, хранили на себе печать веков. Кое-где в кладке зияли трещины, словно шрамы на теле старого воина, а деревянные рамы огромных окон местами прогнили, обнажив пустые глазницы, глядящие на мир с немым укором.

— Ну и развалюха, — пробормотал Йонас, с трудом перебравшись через забор вслед за мной. — Как она еще не рухнула?

Внутреннее убранство дома лишь подчеркивало его древность и запустение. Здесь царил дух Ренессанса, давно ушедшей эпохи, но былой роскоши и величия. Мы осторожно ступали по скрипучим половицам, покрытым толстым слоем пыли и паутины, переходя из комнаты в комнату. Казалось, само время застыло в этих стенах, и мы, затаив дыхание, боялись нарушить царившее здесь безмолвие.

Первая комната, в которую мы вошли, вероятно, когда-то служила гостиной. Здесь стояли массивные кресла с высокими резными спинками и изящно изогнутыми ножками, обитые выцветшим, местами протертым до дыр гобеленом. На стенах, в тяжелых золоченых рамах, висели потемневшие от времени портреты. Мужчины и женщины в старинных одеждах, с суровыми, надменными лицами, смотрели на нас с холстов, словно живые. Под одним из портретов, на котором был изображен мужчина в камзоле с кружевным воротником, я заметил полустертую надпись: «Граф Антуан де Монбризон. 1687 год».

— Француз, что ли? — задумчиво произнес Йонас, рассматривая портрет. — Что он тут забыл, в немецкой глуши?

В следующей комнате, которая, судя по всему, была библиотекой, вдоль стен выстроились высокие, до самого потолка, шкафы, заполненные книгами. Толстые фолианты в кожаных переплетах, с тиснеными золотом корешками, хранили в себе мудрость веков. Но стоило мне взять одну из книг в руки, как переплет рассыпался, и пожелтевшие, хрупкие страницы разлетелись по полу.

— Черт, да тут все в труху, — выругался Уве, друг Йонаса. — Как будто мыши сожрали.

Мы поднимались все выше, исследуя одну комнату за другой, словно первооткрыватели, вступившие на неизведанную землю. В одной из спален, на огромной кровати с балдахином из истлевшего, изъеденного молью бархата, нас ждала жуткая находка. На смятых, превратившихся в прах простынях лежал скелет человека, облаченный в истлевшие остатки некогда роскошного одеяния. Вероятно, это был хозяин поместья, нашедший здесь свой последний приют. Череп с пустыми глазницами был повернут в сторону окна, будто и после смерти он продолжал любоваться своим заснеженным лесом.

— Вот тебе и граф, — хмыкнул Йонас, указывая на скелет. — Не дождался, видать, гостей.

В другой комнате, которая, должно быть, служила кабинетом, Хайнц второй друг Йонаса, обладавший особенно острым зрением, вдруг замер, указывая пальцем на массивный дубовый стол. За столом, в кресле с высокой спинкой, сидел еще один скелет. Он склонился над разложенными на столе старинными игральными картами. Колода была неполной, карты истрепаны, покрыты пятнами и разводами, но все еще можно было различить масти и фигуры. Казалось, он застыл прямо посреди партии, не успев ее завершить.

— А не сыграть ли нам в покер? — неожиданно предложил Хайнц, окинув взглядом мрачную обстановку. В его глазах, обычно спокойных и холодных, сейчас зажегся нездоровый, лихорадочный азарт. — Ставки высоки, господа!

— Предпочитаю наблюдать, — ответил я, стараясь скрыть охватившее меня беспокойство и легкую дрожь, пробежавшую по спине. — Люблю раззадориваться сам, чем чертей раззадоривать.

Хельмут, молчавший до этого, вдруг хрипло произнес:

— Не к добру это. Не нравится мне всё это. Уходить надо, пока целы.

— Да брось, Хельмут, ну что ты как старый дед, ей-богу! — Йонас энергично вскочил из-за стола, потянувшись за картой, лежавшей на краю. Он развернул её, водя пальцем по истертым линиям. — Ты только посмотри, сколько тут всего! Поместье-то огромное, и, судя по всему, принадлежало каким-то важным шишкам. Небось, и жили на широкую ногу. А значит, и сокровища могли припрятать, а, Хельмут?

Я вздохнул, устало потирая переносицу.

— Йонас, ну какие сокровища? Очнись! — я покачал головой. — И даже если и найдем что-то, как мы это потащим? Ты сам подумай! Мы сюда еле добрались, чуть ноги не переломали на этих проклятых буераках. А обратно что? С полными карманами золота? Да мы по пути всё растеряем, пока через эти сугробы продираться будем. Нет, Йонас, если уж и возвращаться сюда, то не раньше марта, когда снег хоть немного сойдет.