Чтение онлайн

Ларри Ларк даже не шевельнулся. Тонкие губы Другоевича дрогнули в улыбке;

– Вот так штука!
– воскликнул Мелин.
– Что бы это значило? ]

– Очень просто, осматривает повреждение.

– Но почему не в скафандре? Почему в лодке?

Другоевич не ответил. Ответил за него Церр:

– Боится радиации. Ему же сообщили уровень...

– Нет, что-то не то. Наружная радиация ничтожна, а п лодке все равно не сунешься в камеру.

– Значит, он формально осмотрит нас и объявит, что сделать ничего нельзя.

– Нерационально!-возразил Мелин.
– Зачем усложнять себе такую простую задачу? Формально он мог осмотреть нас и в скафандре.

За спиной пассажиров Ларри Ларк, кивнув на Мелина, выразительно переглянулся с Другоевичем. Другоевич опустил глаза.

Снова лодка шоркнула о корму.

– Сколько лет было вашей дочери, Церр, когда она... когда это случилось?-- ни с того ни с сего спросил Мелин.

– Восемнадцать. А что?

– Восемнадцать. Значит, сейчас было бы двадцать три. Как и мне.

Томительно текли минуты. Казалось, паузы в разговоре еще больше растягивают время. Наконец подал голос Бентхауз: - Скажите откровенно, Другоевич...

– Возвращается!-перебил его Мелин.-Смотрите, он возвращается на бакен!

– Этого следовало ожидать,-прокомментировал Церр, спрятав глаза под колючками бровей.

Действительно, лодка на экране стала уменьшаться, уменьшаться, приблизилась к шару бакена и нырнула в его нижний люк. Другоевич опустил голову.

– Скажите откровенно, - продолжил Бентхауз, но теперь в его голосе угадывалась растерянность.
– Вы все еще верите в этого человека?

– Я надеюсь, он добросовестно выполнит свой долг, как любой служащий Космофлота, - сдержанно ответил Другоевич.

– А не кажется ли вам; что выполнить долг в чрезвычайных обстоятельствах, скажем, в наших обстоятельствах - нечто иное, чем просто выполнить обязанности, предусмотрениые служебной инструкцией?

– Браво, Бент!
– прохрипел Ларр"Ларк.

Другоевич усмехнулся:

– Да, кажется.

– И, вы все еще надеетесь?

– Да, .друзья мои, да.

– Вы неисправимый оптимист.

– Таким уж уродился.

– Я тоже родился оптимистом. И оптимистом надеюсь помереть. Но после того, что рассказал коллега Церр... и судя по поведению этого типчика...

– В сомнениях Бентхауза есть резон,-поддержал его Мелин.- И самое страшное, что этот Руно Гай будет прав, что бы он ни сделал. Даже если ничего не сделает. Он может спрятаться за инструкции, как за метеорозащитное поле. Видать, в космическом праве дока. А у нас положение самое дурацкое никому ничего не докажешь.

Ларри Ларк попробовал приподнять голову. Его орлиный нос, обтянутый пожелтевшей .кожей, еще больше заострился.

– Все мы неизбежно ставим себя на его место. Не так ли, Мелин? Совершенно верно, капитан.

– А ведь тебе уже двадцать три года.

– Ну и что?..

– Ей было восемнадцать, когда она бросилась в реку... спасать рыбок.

– При чем тут возраст!-покраснел Мелин.

– Я был о тебе лучшего мнения. Надеялся, ты сможешь работать на Космофлоте.

– Я и так буду работать на Космофлоте!

– Очень сожалею, Мелин. Это исключено.

– Ларри, вам нельзя волноваться, - напомнил . Другоевич.- Мы-то с вами знаем, что все будет в порядке, так зачем...

– А затем, что, будь я на месте бакенщика, я бы зубами отгрыз этот задравшийся двигатель. Он же на одной шкурке висит. На одной обшивке...

– Хорощ инструмент-зубами!-не сдержался обиженный Мелин, хотя все они договорились между собой не задевать больного капитана.- Так и зубы поломать недолго.

– Зубы надо еще иметь!-фыркнул Бентхауз. Кровь отлила от лица Ларри Ларка - оно стало белее бумаги Все ждали -сейчас он взорвется. Но Ларри сказал совсем тихо:

– В одном ты прав, Бент: в чрезвычайных обстоятельствах можно выполнить долг только чрезвычайными средствами; Они не записаны в инструкциях. Они записаны в сердце. А у кого не записаны, тому нечего делать в Космофлоте...Лоб Ларри Ларка покрылся бисеринками пoтa.

Однако прежде чем потерять сознание, он прохрипел из последних сил:

– Чрезвычайными средствами... например, зубами... Мелин...

10

Он знал, что времени остается в обрез. Значит, пробил час подведения итогов. На всякий случай следует быть готовым к худшему. Много раз вплотную подступал Руно Гай к этой черте, к последней черте, за которой нет ничего, и каждый раз подводил итоги. Это стало уже почти привычкой. Правда, получалось у него не совсем то, что принято называть подведением итогов, - что ж, всяк поступает посвоему.

В такой момент жизнь кажется особенно прекрасной.

Как дорог стал ему и опостылевший бакен, и пол, еще недавно уходивший из-под ног, и даже этот ненавистный, осточертевший, трижды проклятый "Золотой петушок"!

За окном, на черном бархате вечной ночи яростно сияла звездная карта. Зыбким, кисейным выглядел на фоне голубоватый полумесяц Сатурна в ореоле призрачных колец.

Даже Солнце катилось среди звезд блеклым оранжевым мячиком. И лишь "Золотой петушок" соперничал со звездами, а порою и затмевал их. Он выныривал из созвездия Стрельца безобидным яичным желтком, распухал, разрастался на глазах, клубился роем назойливой разноцветной мошкары - и вдруг обрушивался на бакен проливным кровавым дождем, на несколько дней смывая с горизонта и Солнце, и Сатурн, и даже звезды. Тогда стрелки приборов испуганно вздрагивали, дальняя связь прерывалась, а защитное поле работало на полную мощность, забивая все отсеки напряженным шмелиным, гудом. "Петушок" уносился прочь, но долго еще парили вокруг оброненные им радужные перья, переливались, вспыхивали, причудливо изгибались, сворачивались спиралью -и не таяли до тех пор, пока не появится в созвездии Стрельца новый безобидный желток.

Вот и сейчас кружили в черноте ночи слинявшие, пожухлые обрывки перьев, а меж ними медленно плыл четкий, будто нарисованный, силуэт "Профессора Толчинского", оставляя за собой голубой шлейф плазмы.

Судно превратилось в комету...

Вернувшись в институт после очередного учебного рейса, уже хлебнув космоса и чувствуя себя причастным к нему, Руно Гай, гордый и неприступный, как все стажеры, столкнулся в толпе студентов... с кометой. Огненно-золотистый хвост ее волоc коснулся лица Руно и затерялся в дали институтских коридоров. И все. На этом Руно Гай как самостоятельное небесное тело прекратил свое существование. Он попал в сферу притяжения кометы, навеки стал ее спутником. А она даже ни разу не взглянула на него, хотя великолепная форма стажера Коомофлота всегда и неизменно очаровывала первокурсниц.

Ее звали Нора. Она была космогеологиня. Она была комета. Она была все. А он был для нее ничто.

И он ушел в свой космос, окунулся в него с головой, он упивался схваткой с космосом, объятиями с космосом, пьянeл oт азарта, от радости покорения-пространства, от постоянного общения с неизвестным. И когда друзья спрашивали его: "Какого дьявола ты не вылазишь из корабля?", он отшучивался: "Гоняюсь за кометой, братцы. Хочу схватить ее за хвост". Через четыре года, уже достаточно известный, он снова забрел в институт, чтобы подыскать себе штурмана среди выпускников. Он сидел в парке, в тени акаций, а на соседней скамье за кустами группа молодежи вела горячий и шумный спор. Речь зашла об идеалах, были названы имена Циолковского, Курчатова, Джордано Бруно. И вдруг девичий голос, звучащий туго натянутой струной, произнес: