Чтение онлайн

Когда он вошел, она машинально укрылась одеялом, чувствуя себя беззащитной в своей наготе. Он закрыл дверь и немного постоял, окидывая ее взглядом. Выглядел он напряженным.

Возможно, просто устал. День был длинным. Но как бы там ни было, он тоже, видимо, вновь обрел почву под ногами, утраченную было в душистом облаке чувственности, которое окутывало их у Раджива. Его настороженность вернулась.

— Я разбудил тебя? — спросил он. Его глубокий голос прозвучал резче, чем раньше.

На мгновение ей показалось, что сейчас он повернется и уйдет. От былой пылкости не осталось ни следа.

Он выглядел строгим и собранным. Что бы ни произошло за то время, которое они провели порознь, он вновь превратился в солдата. Это был не тот мужчина, околдовывавший ее всего несколько часов назад, чьи поцелуи со вкусом карри были такими волнующими.

Трев помедлил в дверях с таким видом, будто готов был развернуться и снова уйти. Волнение, охватившее ее в этот момент, говорило о том, как сильно она заблуждалась, полагая, что вернула себе самообладание.

Но он не ушел. Наоборот, сделал шаг к кровати. Она напряглась, но он остановился, взял потертый стул, стоявший у стены, и поставил его на середину комнаты. Сев, он показал на свой сапог и сказал:

— Мне нужна твоя помощь.

Она встала с кровати, опустилась перед ним на колени и ухватилась за тяжелый сапог — осторожно, чтобы не пораниться об острые шпоры. Потянула, но сапог не поддавался. В такой позе она чувствовала себя жалкой, уязвимой, почти что служанкой. Но все это странно ее возбуждало. Он ее господин. Все будет так, как он пожелает.

Сейчас в нем чувствовалось нечто необузданное, что было для нее внове. Это ее пугало и привлекало одновременно.

Неожиданно сапог соскользнул с ноги. Она покачнулась назад, и рубашка на ней задралась. Под рубашкой ничего не было, и Темперанс почувствовала, как краснеет под его взглядом. Но его лицо оставалось бесстрастным, он никак не отреагировал, а просто протянул ей другую ногу. Она стыдливо зажала подол рубашки коленями, прежде чем ухватиться за второй сапог. Когда он был снят, Трев отставил обувь в сторону, встал и отнес стул к стене, по-прежнему молча.

Она вернулась к кровати и присела на край. Он не последовал за ней, а поднес руку к белой кожаной портупее, которая пересекала его мундир от плеча до пояса. Но рука замерла в воздухе, как будто он сопротивлялся тому, чтобы сделать следующий шаг. Медленно, очень медленно он расстегнул портупею, снял ее и аккуратно повесил на спинку стула, при этом ни на секунду не сводя с нее глаз. Пальцы его скользнули мимо блестящих полосок золотистой тесьмы, украшавших мундир, и взялись за верхнюю пуговицу.

Он не спеша расстегнул ее, помедлив, прежде чем перейти к следующей. Покончив с последней пуговицей, снял мундир и так же аккуратно повесил его на спинку стула.

Пока он снимал эти внешние атрибуты своей профессии, в каждом жесте все отчетливее чувствовалось его железное самообладание. Он настоящий солдат. Даже страсть не может заставить его торопиться. Он как будто знает: то, что вот-вот произойдет, рано или поздно закончится, а после этого ему снова придется облачаться в этот мундир, и он должен быть безупречным.

Он раздевался не как мужчина, охваченный вожделением. Тем не менее то неумолимое самообладание, которое он демонстрировал, медленно обнажая свое тело, возбуждало ее. Она еще никогда не чувствовала в мужчине такой животной силы. Ее дыхание участилось, когда она ощутила слабый мужской запах, исходящий от него.

Жилет присоединился к мундиру на спинке стула. Под ним была только тонкая полотняная рубашка. Когда он развязал черный шейный платок, повязанный под воротничок, его цвет отразил бездонную глубину его глаз. Под платком в глубоком треугольном вырезе рубашки была видна густая черная растительность. Темперанс не могла оторвать от нее глаз.

Он замер, и она поняла, что он наблюдает за ней. Губы его сжались, шрам побелел. Стой же преувеличенной медлительностью, с которой снимал мундир, он взялся за край рубашки и стащил ее, обнажая мускулистые руки, блестевшие в мерцании свечи, словно намазанные маслом, крепкие, с отчетливо выступающими венами.

Она видела такие руки у мужнин, которые работали в кузнице при отцовской фабрике, и у мужчин, которые трудились в поле на сборе урожая. Мускулы перекатывались, когда он бросил рубашку на стул.

Как она осмеливалась заигрывать с таким мужчиной? Как ей удавалось так долго ускользать от него, такого сильного, с такими железными мускулами и внутренним стальным стержнем? Теперь уж он возьмет то, чего хочет. У нее больше нет выбора. И хотя это должно было пугать ее, властная сила его тела по-прежнему притягивала к нему. Она жаждала почувствовать, как эти руки прижимают ее к груди, ощутить себя в его власти, хотела, чтобы он овладел ею.

Да что же это с ней?

Это не тот обаятельный мужчина, чьи глаза искрились, когда он флиртовал с ней сегодня вечером. Это не тот мужчина, с которым она чувствовала себя в безопасности, которым могла управлять при помощи средств, никогда раньше не подводивших ее: своей красоты и готовности рисковать.

Темперанс больше не чувствовала себя с ним в безопасности. Она не понимала, что он сейчас делает и почему это так сильно возбуждает ее. Ему незачем так ее дразнить. Разве он еще не догадался, что может возбудить ее одним-единственным поцелуем? Она ведь чуть не отдалась ему там, у Раджива. Зачем же он так медлит?

Однако он по-прежнему не спешил. Что-то заставляло его двигаться нарочито медленно. Что он собирается сделать с ней, если ему требуется столько сил?

Его рука легла на верхнюю пуговицу застежки кожаных бриджей. Большим, указательным и средним пальцами он взялся за нее, и сильные мышцы предплечья напряглись, когда он расстегивал пуговицу. И снова он помедлил, наблюдая за Темперанс. Она сделала глубокий вдох. Блеск в его глазах говорил о том, что он прекрасно понимает, как действует на нее. Знает, как эта нарочитая медлительность сводит ее с ума. Но это лишь еще больше подстегивало его, и он продолжал ее мучить.

Когда его пальцы лениво расстегнули еще одну пуговицу на бриджах, напрягшаяся плоть вздулась. Темперанс почувствовала, как волна тепла прихлынула к низу живота. Она хотела его, несмотря на холод, исходящий от него сейчас. Несмотря на ощущение странности происходящего, которое росло в ней с каждой минутой. Чувствует ли он ее возбуждение, как она чувствует животный запах похоти, исходящий от него?

Но если он что и ощущал, то ничем не выдавал этого, продолжая обнажаться невозможно медленно, как будто сдерживал себя, чтобы наброситься на нее с той дикой страстью, с которой ей бы следовало сопротивляться ему. Однако она была парализована неудержимым, неодолимым желанием.

Почему он так поступает? Зачем оттягивает неизбежное? Ведь не из страха же, что у него ничего не получится. Она видела, что его возбуждение достигло предела. Или он пытается доказать ей, что она солгала, когда сказала, что ее влечет к нему из-за его доброты?

Сейчас он не был добрым.

Тепло и забота, которые он проявлял всего несколько часов назад у Раджива, видимо, всего лишь иллюзия. Обман чувств, вызванный экзотическими индийскими пряностями. Тогда они удержали его от желания овладеть ею. Теперь все это прошло. Испарилось. Он заковал душу в ледяной панцирь, и она поняла, что в этот раз он наконец возьмет ее, используя всю свою силу, чтобы подчинить ее своей власти.