Чтение онлайн

– Открой!

– Нет, никому!

– Святая августа у порога!

Заскрипели створки, выпученными глазами тюремщик уставился на пришельцев. Спиридион указал ему на Феодору, которая сбросила капюшон - в свете факела засверкал обруч на ее голове. Тюремщик повалился на колени.

– Проведи к Ориону!

– Ориону, Истоку...
– хрипел тюремщик.

Он снял с гвоздя тяжелые ключи и пошел впереди. Отпер первую, вторую дверь, остановился перед третьей, не осмеливаясь вложить ключ в скважину.

– Смрад там страшный, светлая августа!

– Открывай!
– нетерпеливо крикнула она.

Засов скрипнул, дверь отворилась, изнутри потянуло затхлостью.

– Дай факел, и уходите оба.

Трясущейся рукой евнух передал ей факел и покорно вышел вместе с тюремщиком.

Глаза Феодоры сверкали, как два уголька. Твердо ступая, она спустилась по шести истлевшим деревянным ступенькам. Встала на земляном полу. Свод был такой низкий, что она коснулась его головой, - волосы сразу стали влажными.

Факел осветил смрадную яму. Взгляд женщины искал жертву.

В углу сидел Исток в короткой тунике, словно животное - на цепи, привязанной к шее и прикованной к кормушке. Руки его были зажаты за спиной толстыми скобами, соединенными цепью с тяжелым камнем. Из кормушки торчали тощие хвостики зелени и огрызки репы.

– Ну как поживаешь, магистр педитум? Поздравляю!
– демонически засмеялась Феодора.

Цепь загремела и натянулась. Исток повернул голову, узнал Феодору и заскрипел зубами. Волосы его слиплись от крови - глубокую рану нанесли ему те, кто по приказу императрицы ночью арестовал и связал его.

– Помнишь, как ты оттолкнул августу, как пренебрег ее любовью и назвал ее прелюбодейкой?

Исток молчал.

– Или у тебя дух захватило, варвар? Теперь-то ты понял, что значит императрица и что значишь ты, презренный червь, варварская собака?

Мускулы напряглись на руках у Истока, тяжелая цепь звякнула, но он по-прежнему молчал.

– Напрасно стараешься, все равно не порвешь! Скованное мною держится веками! Что, скучаешь без монашка Ирины? Ха, ха, ха, странно, - варвар, язычник, и полюбил христианского монашка. Руки у тебя чешутся обнять ее, а августу задушить? Ну ничего, потерпи немного, Асбад ее утешит.

При этих словах воспламенилась душа Истока. Ирина в руках Асбада! Жутко загремели цепи, и Феодора вздрогнула от страха: как бы не лопнули! Но сила уступила железу. Тогда юноша повернул голову, с бесконечным презрением посмотрел на Феодору и плюнул ей в лицо.

– Блудница! Бесстыдница! Христос, твой бог, о котором рассказывала мне Ирина, низвергнет тебя в самое пекло, клятвопреступница! Последняя собака у варваров заслуживает большего уважения, чем ты, сидящая на троне!

Кровь закипела в сердце Феодоры. Позабыв о своем сане, о том, что она женщина, императрица бросилась к Истоку и, побледнев от гнева, ударила его кулаком по голове. Черная струйка брызнула из чуть затянувшейся раны. При виде крови на лице пленника и на своих руках Феодора вдруг почувствовала, что задыхается, и, не в силах вымолвить ни слова, бросилась вон из темницы. Швырнув в лицо евнуху факел, она бежала так, что он с трудом поспевал за ней. Из всех углов, из всех закоулков, чудилось ей, вставали тени, и это множило их крик: "Блудница, бесстыдница! Христос, твой бог, низвергнет тебя в пекло!" Тысячами эриний казались ей тени, отбрасываемые трепетавшим пламенем.

Задыхаясь, она вбежала в комнату - плащ в дверях соскользнул с ее плеч - и бросилась на мягкое сиденье возле светильника. Огоньки его выглядывали из золотых чаш и снова прятались, как будто им становилось страшно при виде крови невинной жертвы на руках августы.

На другой день Юстиниан беседовал с Феодорой.

– Мудрейшая, что ты думаешь и торговце Эпафродите? Квестор не обнаружил у него ни куска шелка.

– У кого? У Эпафродита?

– Да, мой светлый ангел!

– Ложь! Ложь! Эпафродит обманывает всемогущего самодержца!

– Обыскали его склады и дом.

– Грек все закопал в землю!

– Но ведь до сих пор он был честен. И щедр к государству и двору. Обильны были его дары.

– Он отводил тебе глаза, светлейший! Швырял нам крохи!

– Стало быть, ты полагаешь, он обманывает императора?

– Обманывает, поверь мне, обманывает. Начни дознание против него. Конфискуй у него все, если не найдешь шелка. Арестуй его!

– Спешить нельзя. Это противоречит моему Кодексу справедливости. Народ воспротивится этому. Начнется смута, если я ни с того ни с сего арестую его.

– Не бойся смуты! Вспомни восстание "Ника". Кто испугался тогда? Ты, деспот, и полководец Велисарий! Феодора не испугалась. Я требовала крови, я не желала покидать трон, и кто победил этот сброд, скажи?

– Ты, могущественная, только ты. Если б не ты, Юстиниан скитался бы сейчас на чужбине, как испуганный заяц.

– Так не опасайся сброда, арестуй Эпафродита!

– Сброд не страшен мне, раз ты рядом, но я опасаюсь несправедливости. Поэтому я велю учинить строжайшее дознание против Эпафродита, а сам он пусть ходит на свободе, пока мы не разберемся во всем подробно, как полагается по закону.

– Ты совестлив как невинная девица. Ты апостол и божий святитель... Впрочем, поступай по совести, но теряй времени, ведь грек однажды уже улизнул от тебя!

Перед глазами Феодоры вдруг возникла черная струйка, стекавшая по лицу Истока - невинного арестанта. Вся ее дьявольская природа не смогла подавить ужаса при мысли о том, что вот теперь она преследует и невинного Эпафродита, никогда не жалевшего золота на нужды двора. И, перестав настаивать на аресте грека, она крепко обняла Юстиниана.

– Поступай по совести, апостол, святитель божий!

И Юстиниан поступил по закону.

В тот же день Радован плакал, как ребенок, и стенал в перистиле перед Эпафродитом:

– Спаси его, всеми богами умоляю тебя, Христом богом, спаси! Освободи Истока, выкупи его золотом. Я навеки стану твоим рабом!

С того момента, как Эпафродит и Радован узнали от Спиридиона о том, что произошло с Истоком, они тенями блуждали по саду. Радован от горя катался по траве и не переставал рыдать. Кубок вина оставался нетронутым в его жилище. Эпафродит бросил все дела, молчал, не отдавал никаких распоряжений рабам. Лоб его покрылся такими грозными морщинами, что челядь в страхе сторонилась его. Но напрасны были страх и опасения. Он никого не наказывал, не бранил. Все, казалось, стало ему безразлично. Раньше, бывало, дух его был настолько непоколебим, что он, наверное, сел бы играть в кости с тюремщиком накануне своей казни. Но победа императрицы так потрясла его, что смерть стала казаться избавлением в сравнении с переживаемой болью. Со стоическим спокойствием, в оцепенении ожидал он, что вот-вот появятся палатинцы, займут дом и отведут его в темницу.

Миновала неделя - никто не появился. Угнетенное состояние стало проходить. И вдруг Эпафродит ожил, словно лед его души нечаянно растаял на солнце.

– Радован!

Он позвал певца, лежавшего у подножья пиний и в совершенном отчаянии призывавшего на помощь богов.

– Радован, идем в перистиль. Думается мне, что на востоке занимается заря.

Радован последовал за ним, с трудом сдерживая слезы.

Когда они подошли к журчащему фонтану, грек заговорил:

– Радован, я ожидал палатинцев. Их нет. Это хороший признак. Месть Феодоры утолена. И потому засиял свет на востоке моей надежды. Может быть, я спасу Истока.