Чтение онлайн

– Сегодня утром вы видели, как дерзкая толпа бунтовщиков бросилась на дворец святого самодержца. Я кормил народ, как господь кормит птиц небесных; и птицы благодарят Создателя, народ же восстал и возводит хулу на властелина земли и моря. Говорите, где таится источник зла, кто главарь, возмутивший толпу? Клянусь святой троицей, он умрет!

В глубоком смирении сенаторы долго хранили молчание. Этим своим молчанием они дали понять, сколь святы для них слова, вышедшие из уст деспота. После паузы поднялся седовласый сенатор; поклонившись до земли, он произнес:

– О святой самодержец, покоритель Африки! Бунт поднял Эпафродит!

Сенаторы затаили дыхание, глядя на Юстиниана, как на бога.

– Эпафродит? Обвиняемый? Тот, что под custodia libera? Асбад, магистр эквитум, позаботься о том, чтобы смутьян сегодня же был в тюрьме!

Сенатор, склонившись перед троном, глазами молил разрешения продолжать.

– Говори, почтенный старец!

– Пусть великий деспот милостиво позволит рабу своему передать ему эти бумаги, которые сегодня утром принес мне раб Эпафродита!

Он полез за пазуху и вынул связку пергамена.

– Прими и прочти, силенциарий!

Секретарь распечатал письмо, адресованное Управде.

– "Всемогущий деспот..."

Он умолк, руки его задрожали. Юстиниан не сводил с него пронзительных глаз, сухие пальцы его крепко сжимали подлокотники кресла.

– Читай же, силенциарий! Я знаю, что из письма услышу собачий лай. Это не беспокоит меня! Читай дальше!

– "Всемогущий деспот, ненасытная пасть, кровопийца!"

Сенаторы прижимали руки к груди, затыкали уши и размашисто осеняли себя крестным знамением. Лицо Феодоры побледнело, диадема ее покачнулась на голове, пурпур затрепетал на взволнованной груди.

– Прекрати!
– крикнула она силенциарию.

– Читай!
– твердо повторил Юстиниан.
– Пусть убедится всемогущая августа в том, что ее осенила божья мудрость. Если бы я внял ее советам и схватил Эпафродита, этот смрад не исходил бы из его уст. Прости, августа!

Силенциарий стал читать.

– "В канун своей смерти я пришел к тебе, изверг рода человеческого, чтоб проститься. В беззаветной преданности, глупец, я бросал миллионы для деспота. В награду ты преследуешь меня. Почему? Потому что тебя оплела своими интригами блудница из блудниц, дочь сторожа медведей. Ей я тоже преподносил дары, дабы она вкушала из чаши величия - за мой счет. Когда я вступил с нею в бой, когда я спас непорочную, как Сусанна, Ирину, когда Христос Пантократор осенил варвара Истока и он оттолкнул от себя грязную Феодору, она дала обет погубить меня. Тогда я и принял это решение. Но прежде вырвал из подземелья Истока и дал ему возможность вернуться к своему народу. А сегодня толпа показала тебе, чего стоит Эпафродит и кого она больше любит: тебя или меня. У тебя - меч, у меня - любовь. Исполненный этого чудесного сознания, я заканчиваю свой путь. Душа моя, рожденная на греческой земле, земле прекрасного искусства, не в силах переносить неслыханное надругательство. Когда ты будешь читать это письмо, знай, что я потонул в греческих водах на лучшем своем паруснике со всеми богатствами. Если богатства мои влекут тебя, приходи за ними. А имущество мое год тому назад в соответствии со священным правом продано купцу Абиатару. Я поступил так из жалости к тебе, дабы ты не осквернил своих алчных рук. Юридические документы прилагаю. Эпафродит".

Сенаторы корчились в ужасе. Асбад краснел и бледнел. Лицо Юстиниана пожелтело, как воск, Феодора покачнулась на троне и упала без чувств. Деспот подхватил ее на руки, обнял, потом обвел взглядом сенаторов и замогильным, дрожащим голосом, произнес:

– Сатана дал челюсти собаке, чтобы она смертельно укусила невинную святую августу!

Рабы подняли трон и вынесли Феодору. Юстиниан сам сопровождал ее.

Когда потерявшую сознание императрицу положили на шелковую перину в ее спальне, Юстиниан опустился возле нее на колени и коснулся рукой ее лба. Шепотом призывал он святую троицу, заклинал апостолов спасти Феодору.

Императрица медленно раскрыла глаза.

– Deo gratias! [слава богу! (лат.)] - воскликнула Юстиниан.

– Не тревожься, силы возвращаются ко мне. Клеветник, слава господу, исчез!

– Mea culpa [моя вина (лат.)], ясная августа! Послушай я тебя...

Феодора утомленно подняла руку и обняла его.

– Ты апостол, великодушный мой! Веришь ли ты клевете?

– Верю лишь в господа и в тебя, ибо он с тобой.

– Я арестовала Истока, чтобы уберечь тебя. Он возмущал народ против деспота, а теперь скрылся, ушел с помощью этой лисы, о, graeca fides!

– Божья мудрость спасет тебя и с тобою меня. Пусть справедливость божья воздаст самоубийце на дне ада!

– Не верь, деспот! Graeca fides...

Феодора опустила веки.

– Не верю, августа, если ты велишь. Мы разыщем лису!

В эту минуту вошел придворный врач. Феодора жестом дала понять, что он не нужен.

– Я буду спать.

– Усни, светлейшая, и позабудь обо всем!

Едва Юстиниан вернулся на синклит, Феодора вскочила на ноги.

– Дьявол победил, дьявол в его образе! Будь проклят грек!

Она взволнованно расхаживала по дорогим коврам. Губы ее дрожали. Голова упала на грудь, в ушах звучали страшные слова Эпафродита. Слова эти, исполненные правды, она ощущала как пощечины, нанесенные ей грязной рукой. Она попыталась спокойно разобраться в том, что услышала. Блудница, прелюбодейка, варвар! Эти бесстыдные слова бросил в лицо ей, самодержице, хитрый Эпафродит. И это слышали уши сенаторов. Корчились седые мужи и затыкали пальцами уши. Лицемеры! В душе-то небось ликовали, когда грязь брызнула на святой венец. Как стереть эти пятна? Будут ли молчать сенаторы? Ведь совет-то тайный. Ага, тайный! Это значит, что каждый, придя домой, по секрету расскажет о нем на ухо своей жене и еще прежде - своей любовнице. Те пойдут в термы Зевксиппа и в сумерках столь же доверительно разболтают это своим приятельницам, а на другое утро весь Константинополь будет шушукаться на площадях о письме грека.

Феодора напрягла все силы, но так и не смогла придумать, каким образом закрыть щель, сквозь которую просочится клевета Эпафродита.

– А, пусть болтают, - решила она.
– Управда не верит, это для меня главное, на остальное наплевать.

Циничная ухмылка блудницы, прошедшей через море грязи, исказила ее черты. Губы больше не дрожали, чуть приоткрывшись, они теперь улыбались.

"Когда я спас непорочную, как Сусанна, Ирину", - так написал Эпафродит... Спас? Как спас? Разве ее больше нет во дворце? Может быть, монашек убежал с варваром?"

Эта мысль потрясла ее больше, чем все эпитеты Эпафродита. Яд ревности отравил душу. Страх перед деспотом, позор перед Константинополем - все растаяло, как комок снега под южным солнцем. Она опустилась на перину и с присущей ей изощренностью снова принялась строить планы мести Ирине и Истоку.

Тем временем Управда на тайном совете спокойно продолжал обсуждать важные государственные вопросы. Он говорил о монополии на шелк, о водопроводах и, главное, о храме святой Софии. Не нашлось ни одного советника, который осмелился бы возразить ему хоть словом.