Чтение онлайн

Абу Саид использовал стихи в двух качествах. Первое – как наставления. Примером этого является стих, который он цитировал, когда отвечал на вопросы о дружбе:

Второе качество мы находим в стихах влюбленного, отражающих его эмоциональное состояние по отношению к Возлюбленной. Пример таких стихов – строки, которые Пир Бишр прочитал Абу Саиду, когда тот был еще ребенком. Он часто повторял их впоследствии:

Использование Абу Саидом поэзии и музыки встретило яростное сопротивление как со стороны «здравомыслящих» суфиев, для которых отклонение от канонического права ислама – шариата было совершенно неприемлемо, так и со стороны духовенства, проповедующего экзотерическую религию, которое терпимо относилось к суфиям, но выступало против их доктрин. Во многих историях мы видим, как Абу Саид обращается к таким людям с глубоким уважением и любовью и, в конце концов, его враги либо приходят к суфизму, либо оставляют позицию противодействия и предубежденности.

Такую практику поведения Абу Саид называл джаванмарди, или духовным рыцарством. Это духовное достижение, стиль социального поведения, при котором практикующий непрерывно являет своё бескорыстие и искренность.

Джаванмарди также включает внимательное отношение ко всем, кто одинок и лишен опеки и поддержки. В ханаке Абу Саида было принято бесплатно раздавать пищу, которую суфии готовили два раза в день. В это время двери ханаки открывались для всех, независимо от того, был приходящий суфием или нет. Абу Саид наставлял учеников делиться едой и не есть в одиночку.

Абу Саид являл собою пример идеального суфия. Он щедро изливал свою любовь и готов был помочь любому нуждающемуся в утешении. Его правилом было всегда держать двери ханаки открытыми и принимать каждого, кто придет. Эти качества Абу Саида послужили причиной исчезновения неприязни и предубеждений у его недругов. Те, кто рассматривал суфизм как ересь, приняли его в качестве части ислама. Те же, кто стал суфиями, пришли к пониманию, что всё есть проявления Единого, Возлюбленного.

Абу Саид воспринимал Бога как источник бытия, ощущая, что ничто не может существовать независимо от Него. Он верил, что Бог сотворил два полюса. Первый – излучающий красоту, милость и сострадание. Второй – источник величия и строгости. Во всем творении только человеческое существо способно познать Бога в обеих формах. Поскольку Адам был сотворен по образу и подобию Божьему, он и его потомки также обладали двумя полюсами качеств. Такие противоположные полюса у людей стали называть «дух» и «эго».

Абу Саид верил, что «духовное сердце» человека является ареной, на которой сходятся в схватке дух и эго. Если эго завоюет сердце, то человек не узнает о духе, и божественные качества не проявятся. Когда же арена сердца отвоевана и освобождена духом, эго становится слугой, с помощью которого дух отправляется в путешествие к высшим уровням познания и, в конце концов, приходит к постижению Бога. Абу Саид собирательно именовал силы духа Любовью.

Когда завесы иллюзии для Абу Саида были подняты и он достиг просветления, он решил оставить родной городок и отправиться в Нишапур.

Существует история о том, как человек по имени Махмуд, которого шейх очень уважал, увидел во сне, как гора возле Нишапура раскололась пополам и из нее вышла полная луна. Луна проплыла по небу и опустилась в ханаке квартала Аданьикойан. Махмуд понял, что в Нишапур прибывает великий духовный учитель, поскольку совершенный влюбленный в Бога символизируется полной луной, которая не имеет собственного света, но в совершенстве отражает свет преславного солнца (Бога). Разрушение горы означало. что никакие обстоятельства, сколь бы серьезны они ни были, не в силах преградить путь такому человеку. Махмуд вышел за пределы города, чтобы приветствовать Абу Саида, и проводил его до ханаки, которую он видел во сне.

С этого дня Абу Саид проводил ежедневные беседы и проповеди, привлекавшие людей, и люди отдавали свои средства ханаке или жертвовали их на определенные нужды по его указанию.

В Нишапуре жил суфий по имени Абуль-Касим Кушайри, который имел свои особые представления о пути. У него были последователи. Когда он прослышал о том, что в городе появился Абу Саид и что его представления о пути сильно разнятся с его собственными, он сперва отнесся весьма недоброжелательно к Абу Саиду. Однако прошел год, и между ними установились достаточно дружественные отношения. Однако это не помешало Абуль-Касиму осуждать практику танцев во время сэма, которой следовал шейх.

Как-то Абуль-Касим, проходя мимо ханаки, увидел, что Абу Саид и его ученик самозабвенно танцуют на сэма. У Абуль-Касима проскользнула мысль о том, что в соответствии с законом тот, кто танцует, не может выступать свидетелем в суде (поскольку он явно не в себе), и потому не может послужить делу установления истины.

На следующий день на улице он встретил Абу Саида, и тот сказал ему:

– А ты когда-нибудь видел нас в роли свидетелей?

Абуль-Касим сразу понял, что Абу Саид отвечает на его невысказанную мысль. Он устыдылся и зарекся осуждать Абу Саида.

Спустя несколько дней он вновь проходил мимо ханаки и услышал, как кавваль поет:

Он увидел, что Абу Саид самозабвенно танцует. Ему подумалось, что эти строки шейху не под силу будет истолковать иначе, кроме как в их буквальном смысле. Стих прямо призывал к многобожию, которое в исламе предано анафеме. Когда на следующий день он навестил шейха, Абу Саид, обратившись к нему, спросил:

– Нет постыдства в том, чтобы стать идолопоклонником во славу идола? У тебя не будет идола, покуда не станешь поклоняться ему?

Затем он пояснил, что значение этого стиха – в том, что большинство людей бесстыдно поклоняются чему-то иному, не Богу. Так поступая, они и становятся идолопоклонниками.

Тут-то Абуль-Касим и уяснил для себя уровень продвинутости и стоянку Абу Саида и никогда более не брался судить его.

Так Абу Саид показал Абуль-Касиму, что в многобожии таится единобожие – для тех, чьи глаза открыты, и что без такого восприятия даже в поклонении Богу можно усмотреть идолопоклонничество.