Под знаменами Аквилы
Шрифт:
– Души их черны и мысли столь непохожи на наши…, - он полушепотом произнес эти слова, словно пробуя их на вкус, - будь эти две действительно из их числа, то их бы убили еще там, в храме. Но Генрих действительно признал их души чистыми.
На этот раз он вошел без стука. Забрал поднос из рук сервитора, отправив его обратно. Замок пару раз мигнул зеленым, отзываясь на его ключ-карту, после чего тяжелые двери распахнулись, пропуская его внутрь.
Внутри было темно. В тесных каютах кораблей не было окон и если бы не иллюзорное пламя на хвосте Гвиневры, наполняющее комнату мягким оранжевым светом, то простой человеческий глаз не смог бы увидеть ровным счетом ничего.
Абхуманша не спала. Она сидела на кровати, обняв пухлую подушку своими сильными руками и задумчиво смотря на спящую Тарквинию.
– Доброе утро, господин, - она кивком головы поприветствовала его, окинув взглядом безупречный мундир, после чего вернулась к созерцанию мирно сопящей инари.
Баргест остановился. Ибо души их черны… Быть может, магос все же ошибается и они всего лишь изувеченные варпом люди? Он беззвучными шагами прошелся вдоль комнаты, поставив поднос на их небольшой столик, после чего присел на кровать рядом с Гвиневрой.
В уголке глаза высветились данные биоритмики ее тела. Она напряжена, устала, ей страшно. Взгляд подмечает, как ее пальцы нервно сжимают подушку, крепко прижимая ее к себе. Со стороны это выглядит так, будто она хочет найти в ней защиту. Ее взгляд сосредоточен. Сейчас весь мир для нее замкнулся на том комочке тепла и нежности, что мирно посапывает на второй кровати, иногда с ворочаясь под неудобным одеялом.
– Ты и вправду любишь эту малышку?
Беззвучный кивок. Пламя на кончике хвоста вспыхнуло чуть сильней.
– Твои слова о том, что мы в безопасности. Это правда?, - Гвиневра все так же боится смотреть в его сторону.
Страх… Баргест вспоминает как упивался ее страхом и отчаянием тогда, в камере. До того, как их признали равными людьми. Представляет, как проделывает это все прямо сейчас, бросая ее на пол, срывая одежду, заставляет заливаться в слезах, умоляя пощадить ее подругу... И вместо теплого чувства эйфории чувствует лишь колючую неприязнь к самому себе.
– Абсолютная.
Салливан говорит шепотом, как и саламандра. Нарушать подобную идиллию резким громовым рыком совсем не хочется. Он бесшумно выдохнул, прислонившись к стене, чувствуя как внутри становится теплее. Мир за пределами этой комнаты исчез. Ему вдруг стало хорошо. Так хорошо, что он в блаженстве закрыл глаз, наслаждаясь этим приятным, теплым чувством, что медленно разливалось по всему телу, идя от живота и доходя до кончиков пальцев. Полузабытое чувство безопасности и комфорта... Которого эти девушки лишены…
На сердце вдруг стало противно.
– Я знаю, каково это, жить в неизвестности. Однажды Вебер, тогда еще дознаватель, купил меня у моего племени за пригоршню золотых. И забрал меня, выходца из полудикого мира, на корабль своего инквизитора.
– Купил?, - Саламандра с изумлением смотрит на него и Салливан умиротворенно улыбается, видя как в свете слабого пламени ее глаза блестят подобно ограненным топазам.
– Его команда искореняла культ хаоситов на моей планете. Я вызвался быть проводником и в неравном бою смог выследить и убить чудище, что породило их нечестивое колдовство, - улыбка на его лице становится горькой, - когда пришло их время покинуть нас, то старейшины моего племени решили, что золото важнее жизни безусого юнца и я отправился с ними.
Саламандра в шоке смотрела на него прикрыв рот рукой: “Это ужасно”.
– Ну почему же. Я многого достиг. У меня было уважение, выпивка, женщины… Много женщин, - Салливан мечтательно закатывает глаза, но тут же осекается, видя осуждающий взгляд Гвиневры, после чего лениво протягивает - Знаешь, сложно устоять, когда они так к тебе и липнут.
Они еще немного молчат.
– Я пришел сказать кое-что еще. Если ты боишься, что теперь вас с Тарквинией могут разлучить, то не нужно. Может вас взяли в нашу команду и насильно, но Вебер и я смогли настоять на том, чтобы вас признали полноценными гражданами Империума. А это значит, что формально, как только ваша служба у нашего инквизитора закончится, вы вновь будете свободны. Я… Я просто понимаю, насколько это важно для вас.
Саламандра неуверенно ерзает на своем месте, сжимает губы, выдавая всем своим телом, как две противоположные мысли схлестнулись в битве за ее разум. Наконец, она говорит : “Знаешь, однажды я решила, что не дам одной глупой инари испортить себе жизнь и вызвалась помочь ей за плату, которую могла проиграть в кости и не заметить. Хотя, вспоминая тот день, еще неизвестно кто кому помог : стареющая саламандра, испытывающая проблемы с алкоголем, и медленно теряющая себя на дне стакана, или не в меру амбициозная лисичка, отважившаяся без оружия и охраны вломиться в разбойничий притон”.
– Разбойничий притон?
Гвиневра лишь вяло отмахивается рукой : “ Моя рука никогда не обнажала клинка ради убийства невинных и безоружных. У них просто была хорошая выпивка. Лучшая в округе”.
Гвиневра молчит и биоритмы показывает, как ее сердце начинает чаще биться, а пальцы сильнее впиваются в подушку.
– Скажи мне, какая жизнь ее теперь ждет? Со мной то ладно, мне уже давно плевать на себя. Но она…, - Гвиневра оборачивается, вглядываясь в глаза Салливана, словно хочет увидеть в них ответ, который успокоил бы ее. И не находит. Она вновь отворачивается и продолжает смотреть на мирно причмокивающую во сне мамоно.
– Все время, что я провела с ней, я не уставала ее уговаривать бросить свои безнадежные поиски мифического способа мести. Найти себе работящего мужика, желательно бывшего солдата, а после нарожать кучу детишек. Чтоб сразу на целый клан. Но она и слушать этого не хотела. Все время твердила о том как однажды вернется и заставить их заплатить за то, что они сделали.
– Месть - это важно. Иногда это единственное, что поддерживает в нас волю к жизни.
– Нет, месть это ужасно. Однажды я хотела отомстить человеку, что забрал самое дорогое что у меня было.
– Ребенок?
Саламандра на секунду замирает, с тревогой поглядывая на Баргеста.
– В сердце женщины нет человека важнее, чем ее дитя. Это очевидно. А в том, что ты была матерью, я не сомневаюсь, - Салливан с легкой печалью смотрит на нее, - Только дурак не увидит, каким взглядом ты смотришь на свою подругу.
Гвиневра лишь молча кивает:
– Я пришла к его дому ночью, намереваясь войти внутрь и убить его самым жестоким способом, которым только смогу.