Чтение онлайн

— Не думаю, что слово княжеское окажется менее крепким, нежели слово соловьиное, — дернул себя за длинный чуб Святослав. — Те, кто против Правды пойдет, коли твоей кары избегут, от меня по заслугам получат. И в этом уже я тебе мое слово даю. Ну, а ежели кто-нибудь захочет с миром прийти? — меж его длинных усов заискрилась улыбка. — По торговым делам, али просто в гости, неужто тоже станешь мечом встречать?

— Добрым гостям мы всегда рады, — заверил его Неждан. — Особенно если ты, княже, поволишь в гости приехать. Мой дом — твой дом. Не вечно же ты будешь в походы ходить!

Святослав предложение с благодарностью принял и через пару дней с дружиной и войском отправился в обратный путь. Неждан вместе со своей княгинюшкой, стоя на городском забрале, долго смотрели им вслед, и мнилось им, что день следующей встречи уже недалек. Разве могли они знать, что ни Святослава, ни многих из его воевод, тех, кого Незнамов сын привык считать товарищами и братьями, они не увидят больше никогда.

На высоком берегу реки Москвы, там, где впадает в нее Неглинка, ставили крепость. Точно квашня на опаре поднимался и рос детинец. Словно крепкие мышцы на спинах столяров и землекопов бугрились круто заводимые валы. Рядами фаланги одно к одному выстраивались бревна частокола.

Отстроив еще пару весен назад крепость возле мерянского Ростова, на берегу озера Неро, Святослав решил получше закрепиться и в мещерском краю. Светлейшие Всеслава и Неждан посоветовались со своими боярами и возражать не стали. Место это, уже не принадлежавшее к владениям вятичей, находилось всего в паре поприщ от Оки. И дань, обещанную светлейшим Ждамиром, собирать удобно, и для купцов от всяческих лиходеев защита. Незнамов сын, может быть, и сам хотел бы поставить побольше таких крепостей: и на Оке, и на границе с буртасами, и на степном рубеже. Но пока об этом приходилось только мечтать: тут бы разрушенные войной города заново отстроить, торговые пути восстановить да позаботиться о том, чтобы в лесах промышляли охотники за пушным зверем, а не лихие разбойные соловьи.

Об этом он говорил с побратимом, когда они вместе выбрались в новый русский градец, в котором обживался-начальничал повышенный до сотника, взявший в жены одну из Всеславиных подруг (то ли Суви, то ли Тайми, кто их разберет) Торгейр. Ехавший рядом с друзьями, но чуть в стороне Анастасий в разговор не встревал. Ему и собственных размышлений хватало.

Итак, их дела в земле вятичей закончены. Как только Талец и новгородцы помогут Торгейру поставить крепость, они все вернутся на Русь. Он наконец увидит Феофанию и малыша Люта, приобщится в Божьем храме святых таинств. Проведет первую за много лет зиму не в постоянных переездах от одного постоялого двора к другому, не в оковах, не в походных тяготах, а под кровом любимой сестры, а может быть, было бы только желание, и в собственном дому. Но что потом?

Для большинства русских воинов и воевод ответ на этот вопрос звучал однозначно. Даже здесь, в земле, которая хоть и обязалась платить дань, в состав Руси пока не входила, нашлось немало желающих попытать счастья в Балканских горах. К Доможиру, Быстромыслу и другим воеводам, которые собирались присоединиться к походу, уже сейчас приходили люди, стремившиеся продолжить службу под соколиным знаменем. Анастасий их понимал. Кто не захочет следовать за князем, одно присутствие которого на поле боя означает победу.

Едва сойдет лед и скроются вдалеке страшные Днепровские пороги, запенится волна крутого посола у борта ладей, побегут хищные морские птицы к болгарским берегам. Присяга и другие обязательства предписывали ему находиться на борту одной из этих ладей, идти сначала на Хортицу, потом в Херсонес, а далее — на полудень. Молодой ромей на какой-то миг возмечтал, как ощутит на коже знакомое с детства шершавое прикосновение морской соли, как увидит башню Сиагр, как преклонит колени на мозаичном полу базилики… и лишь горестно усмехнулся.

Изготовив для штурма Дедославля огненную смесь, он снова загнал себя в клетку, ключи от которой друг у друга рвали сокол и гиена. Под гиеной он подразумевал патрикия Калокира. Спафарий Дионисий, в те дни, когда они еще друг с другом разговаривали, случайно открыл истинные цели честолюбивого сына стратига Херсонской фемы и его мечты об императорском пурпуре, примерить который он надеялся при помощи воинов Святослава. Что же до победоносного архонта руссов, его планы простирались едва ли не далее притязаний Александра Великого, и никакие напоминания о трагической судьбе македонского владыки и его державы не могли его остановить. Окрыленный успехами в хазарской земле, опьяненный сознанием собственной силы, он желал единой своей волей создать могущественное государство, ни в чем не уступавшее Византии, и ради этой благой цели не собирался жалеть ни себя, ни других.

За эту одержимость, за удаль, отвагу и несомненный талант прирожденного полководца и вдохновенного вождя Анастасий не мог Святослава не уважать. Он безо всяких колебаний пошел бы за ним в поход в качестве врача. В конце концов, разве его долг ему не велел, насколько это возможно, преуменьшать телесные скорби людей, и разве война — это не средоточие страданий. Но, впечатленный дедославской огненной смесью, светлейший недвусмысленно дал понять, что хотел бы и на Балканах иметь в запасе нечто подобное.

Конечно, изобретение Анастасия, мало чем уступавшее греческому огню, уравнивало шансы руссов в возможной войне с империей. Но разве оно не относилось к тем «смертельным средствам», изготавливать и распространять которые ему запрещала клятва, приписываемая еще сыну Асклепия Гиппократу? Клятву нарушить — душу погубить, изменить присяге — предать всех, кем дорожил. Вот она, плата за то, что, думая о благе соратников, согласился на путь «наименьшего зла». Даже малое зло остается злом, а что до благих намерений, то всем известно, куда они ведут.

Впрочем, не совсем так. Глядя, как буквально на глазах поднимается земля вятичей под рукой неожиданно, но вполне оправданно вознесшегося на вершины власти Незнамова сына, Анастасий с уверенностью мог сказать, что добрые помыслы при желании могут превратиться в благие дела. А княжеская железная воля, без которой, особенно когда в стране еще не до конца улеглась смута, невозможен труд правителя, из непосильного ярма может превратиться в путеводный маяк, когда таким маяком являются горячее сердце и забота о чаяниях простых людей.

Вот и сейчас, едва кони подъехали к новой крепости, на строительстве которой, помимо руссов, трудилось немало местных насельников, как из мещеры, так и из вятичей, оборвав на полуслове приветствия и славословия, светлейший Неждан отправился смотреть, как устроены ватажники, все ли сыты, для всех ли отыскалась крыша над головой.

— Ты что же, и меня подозреваешь в лихоимстве? — едва не с обидой глянул на него Торгейр. — Или опасаешься, что у твоих сермяжников последний кусок отниму, чтобы дружину накормить?