Чтение онлайн

Впрочем, нынче доглядывать уже поздно, а вот где он сам, очень даже хотелось бы знать. Понятно, что среди пляшущих искать его не стоит. Какие уж пляски, тут бы раны залечить! И так не раньше ли времени ясен сокол на скорые лыжи давеча встал, не вышла ли та прогулка ему боком, не расхворался ли вновь?

Да нет! Вон он. Сидит среди нарочитых и воевод, струны гуслей перебирает, песню подтягивает, временами нагибаясь, чтобы погладить дремлющего у ног Малика. Рядом, покрытая плачеей, укутанная в шубку черной лисы, устроилась невеста — Мурава-краса, дочь новгородского боярина Вышаты, льчица и ведунья. Повернула голову и о чем-то беседует с еще не старой, скромно, но опрятно одетой мерянкой, чертами лица схожей с тем ловким отроком (кажется, его Торопом звали), который давеча вел людей Хельги по следу и которому дважды удалось провести Неждановых дозорных. Но вот боярышня повернула голову, и Неждан забыл и о мерянке с ее сыном, и даже, страшно сказать, о Всеславе княжне. Возможно ли такое? Ох, Щур меня, щур! Прочь, мара, прочь, русалка, рассейся, морок-туман! Навье уйди в навь!

Два года назад в окрестностях Хандака они с Хельги и другими руссами, пытаясь отыскать ведущий в город подземный ход, набрели на развалины древнего храма или дворца. Хотя всюду царило запустение — полуразрушенное здание давно стало прибежищем разбойников и пастухов — сужающиеся книзу колонны, поддерживающие уцелевшие кое-где своды, и роспись стен говорили о былом величии. Запечатленные древними мастерами люди далекого прошлого хоть обликом и походили на критских крестьян, отличались от них не только одеждой и уборами, но и своей статью, выдающей истинных царей.

В одном из залов они наткнулись на изображение девушки или молодой женщины. Юная обитательница дворца, стоявшая к зрителям спиной, словно обернулась, заслышав шум шагов. Черный локон, выбившийся из высокой перевитой жемчугом прически, упал на лилейный лоб, изысканно очерченный рот чуть приоткрылся в слегка удивленной улыбке, ноздри тонкого носа затрепетали, огромные широко расставленные миндалевидные глаза внимательно глянули на пришельца.

Кем она была: царской дочерью, жрицей, заклинательницей священных змей или древней богиней, Даждьбог весть, но все они долго не могли отвести от нее восхищенного взгляда, а Хельги и вовсе не пожелал уходить. В последующие дни, уже без спутников, он часто наведывался во дворец, думать забыв о девушках из плоти и крови, а позже, увидев это же лицо и эти глаза в одной из церквей Ираклиона на иконе Божьей матери, без колебаний принял ромейскую веру. Когда же товарищи попытались намекнуть ему, что со своей избранницей он слегка разминулся во времени, он ответил, что такая красота не может исчезнуть совсем, ибо без нее мир оскудеет.

И вот теперь эта же критянка: жрица, богиня, святая, такая же юная и прекрасная, но живая, родившаяся в земле новгородской, сидела рядом с воеводой, и, если в рассказах о ней была хоть доля правды, неудивительно, что она сумела вытащить милого из холодных объятий нави. Ай да Лютобор, ай да молодец! Впрочем, он тоже далеко не прост, чай, род ведет от самого Буса, такому и ворожба древних богов нипочем.

Молодой воевода потянулся к невесте, и ее лицо озарило сияние абсолютного счастья, словно красавица не замечала ни его шрамов, ни хромоты. Даруй им Господь и батюшка Велес благополучие, охрани, Богородица, от всяких бед.

Об этом же толковали воины, как и Неждан наблюдавшие за будущей четой.

— Ну что, Торгейр, — приветствовал остановившегося чтобы отдышаться десятника Войнег Добрынич, — пиво к свадьбе уже заварили?

— Еще седьмицу назад. После Рождества, авось, поспеет!

— Как раз все гости соберутся да отец Леонид, духовник нашей боярышни, вместе с воеводой Асмундом из Новгорода подъедут, — добавил дядька Нежиловец, седобородый ветеран, много лет ходивший кормщиком на ладье покойного боярина Вышаты. — Приходи, Добрынич! — дружески похлопал он Войнега по плечу. — Не пожалеешь!

— Да куда уж мне, — попытался отшутиться Войнег. — Я слыхал, у вас сам сокол русский Святослав тысяцким будет.

— Да ладно тебе, Добрынич, прибедняться! — шевельнул заросшим бородавками носом дядька Нежиловец.

— Нешто ты худороднее нашего сына Незнамова? А ведь его Хельги в тысяцкие к себе пригласил! — добавил Торгейр.

— Да придет ли он? — с сомнением покачал седой головой Войнег.

— Будет большим дураком, если не придет, — мигом посерьезнел десятник. — Ибо если кто и сумеет его защитить, то только наш князь.

— Да на что он вашему князю сдался? — удивился Войнег. — Парень он, конечно, отчаянный, но у вас, кажись, все такие, один вон Лютобор Хельги чего стоит.

— У нас-то отчаянных может и много, только все здесь чужие, можно сказать, враги, — пояснил Торгейр — А Незнамов сын в этой земле возрос, да еще теперь и славу какую среди соплеменников приобрел.

— И верно кому-то эта слава сильно мешала, — пробасил дядька Нежиловец, — если столько стараний приложили, чтобы парня очернить.

Неждан подумал, что в словах старого кормщика есть немалая доля правды. Он хотел сначала подойти к прежним боевым товарищам, но потом передумал: сначала следовало потолковать с Хельги. Разговоры о предстоящей свадьбе побратима растревожили его душу, разбередили сердце. Ох, Всеслава, Всеславушка, а заварят ли когда-нибудь пиво для нашей с тобой свадьбы?

У молодого гридня заныло все внутри, когда он вспомнил нежные тонкие руки Всеславы, ее медовые уста, дурманящий запах ее пушистых волос. Во время их последнего свидания девица, похоже, была готова отдать ему все, что имела. Он не взял. Не потому, что не захотел или испугался. Ее пожалел. Как еще невидимый хазарский Бог отнесется к данной не от чистого сердца супружеской клятве, да и каган, ежели заподозрит молодую жену в измене, может и на поругание отдать, и камнями побить. Нет, чтобы обнимать девицу покрепче, надо сначала хазарам доказать, что не имеют они прав на нее.

Другое дело, ежели братец молочный Ждамир все-таки решится сговорить ее за Ратьшу. Вон как тот вьется подле девицы, стервец, точно коршун возле белой лебеди, в уста сахарные норовит клюнуть да обнимает ее так, словно право на это уже имеет. Бедная Всеславушка губы жмет, лицо воротит, от дерзких рук, точно от ядовитых змей, уйти пытается. Да где ей. А уж коли брат приневолит… А может, стоит выхватить из ножен меч и разом любушку от недоли лихой избавить и с клеветником рассчитаться?!

Ох, мысль недобрая, мысль лихая, как тебя прогнать-перебороть. Хорошо в воротах раздался раскатистый обиженный медвежий рев, сопровождаемый звоном переладня, скрипом гудков да веселыми зазывными возгласами, и на княжий двор, расстраивая пляску, ввалились скоморохи.

При виде медведя девки отчаянно завизжали, прячась за спины парней, одна из близняшек, кажется, Тайми (или Суви), едва не свалилась с плеча Святослава. Тот ее вовремя подхватил. Всеслава же, напротив, защиту от медведя предпочла искать не у ненавистного Ратьши, а у побратима Хельги, найдя местечко как раз между боярышней Муравой и мерянкой. Знала, что сюда Мстиславич точно не сунется. Лютобор уступил Всеславе свою половинку необъятного мехового полога, под которым в обход обрядовых условностей грелся рядом с невестой, и отложил гусли. Ромей Анастасий, простившийся со своей хохотушкой, предложил девицам пряников и колотых орехов, а Тороп принес всем горячего меда.

Неждан подумал, что сейчас самое время открыться побратиму да заодно с Всеславушкой парой слов перемолвиться: кто знает, что их обоих ждет впереди. Однако в это время, как назло, одарив близняшек подарками и о чем-то договорившись с Суви (или все-таки Тайми), к своему воеводе подошел киевский князь. Хельги шагнул ему навстречу, но тот жестом остановил его. Учтиво поприветствовал Всеславу и боярышню, небрежно кивнул нарочитым мужам да поманил к себе Анастасия, пытливо выспрашивая его.

Хотя Неждан не слышал их беседы, он примерно представлял себе, о чем она велась. Он и сам потратил две наиболее мокрых и зябких недели этой осени, выслеживая человека русского князя, владеющего секретом изготовления какой-то горючей разрушительной смеси. Правда, потом, почти расставив силки, внезапно скомандовал отбой, вызвав немалое недоумение своих людей. Ну что он мог им объяснить про внука старого священника из Ираклиона, под градом арабских стрел и сулиц помогавшего раненым. Как мог описать прохладный полумрак храма, залитое кровью безжизненное лицо побратима Хельги, свое отчаяние, убивавшее всю радость победы, и сосредоточенный взгляд лекаря, сумевшего спасти воеводу, влив ему в жилы собственную кровь.