Чтение онлайн

«Ах вот ты какой, северный олень!» — резюмировала Наташа и решила переносить «издевательства» молча. Она заподозрила, что знаменитость насмехается над ней. Казалось, Наташа для него просто не существовала. Это было несколько странно по трем причинам: во-первых, Наташей было передано этому бирюку пространное письмо от старого мастера, во-вторых, не зря же тот настоял на практике именно во Пскове, и самое-то главное, что этот мрачный детина не имел никаких оснований не замечать ее.

Постепенно она пришла к мысли, что так все и было. На вопросы, касающиеся работы, реставратор отвечал быстро и четко, с каким-то итальянским изыском и вызовом, столь же быстро оглядывая ее без всякого выражения. Вопреки Наташиному антагонизму, получилось обратное. Благодаря этим ответам уже через несколько дней она знала неизмеримо больше того скудного запаса сведений, с каким прибыла в монастырь. Несколько устыдившись собственной самоуверенности, она переменилась в мыслях, но бирюк оставался для нее загадкой. Он точно был обнесен крепостной стеной. Наташа знала, что нравится ему, но никак не могла поймать его на этом, расстояние между ними не сокращалось, а, пожалуй, наоборот, увеличивалось после каждой попытки Наташи снять таинственный покров с их отношений. Это было похоже на детскую игру — молчи, скрывайся и таи.

— Здесь кармина слишком много для темперы, Наталья Николаевна, краски должны быть нежными, воздушными. — Наташа насторожилась, уловив теплые нотки в голосе Владислава Алексеевича.

— Как что? — с надеждой на продолжение спросила она, для того просто, чтобы что-нибудь спросить.

— Как темпера, — холодный, полунасмешливый ответ.

Наташу приводила в ярость манера реставратора прерывать все ее попытки хотя бы в одностороннем порядке сократить обозначенную им дистанцию между ними короткими язвительными ответами, после которых всякое продолжение разговора уже немыслимо. Но еще больше бесила ее эта подчеркнутая церемонность.

«Наталья Николаевна, — ворчала она про себя, — ишь мэтр выискался», — и корчила рожицы за спиной руководителя практики.

— Общий тон фресок должен быть живым, нежным и одновременно прозрачным, бесплотным, — продолжал он. — Икона — это явленный образ другого мира, который мы видим духовным зрением.

— Итальянские мадонны вполне телесны.

— Как и вы, — быстрый, но все-таки одобрительный взгляд, охватывающий целиком всю Наташу, ее изящную фигурку, тонкое лицо, очерченное нежным овалом, прядь густых светло-русых волос, выбившуюся из-под косынки, оливкового, золотистого оттенка кожу и миндалевидные глаза, унаследованные от экзотической бабушки.

«Сейчас, вот сейчас он сдастся и будет вынужден воспевать мою красоту и гений», — думала Наташа.

— Вы считаете, что я могла бы быть моделью для Рафаэля?

— Вы — художница. — Он сморщил губы, будто старался скрыть набежавшую усмешку. — Вы можете быть моделью лишь для самой себя. Пишите автопортреты, только не теряйте при этом чувства юмора по отношению к себе. — И через минуту продолжал, словно не заметил, как вспыхнули сердитым огоньком Наташины глаза и заалели щеки: — Человек вообще не может быть моделью для иконы. Кто бы то ни был, даже праведник. Это уже потом символический смысл иконы был извращен, и стали писать просто картины на библейские темы. Когда в Италии принялись отмывать позднюю роспись в древних храмах, обнаружили вот это самое письмо, — он показал кисточкой на только что обновленный им венчик над главой Богородицы, — которое каким-то чудом сохранилось в России. Хотя и здесь война с иконами велась нешуточная.

— Вы имеете в виду сожжение старообрядческих икон?

— Я имею в виду всю историю сражений разных эстетических направлений.

«Тртатцких девок целоком полонять — вот что ты имеешь в виду», — насмешничала про себя Наташа, делая при этом умное и внимательное лицо усердной ученицы.

— Церковь — консервативная организация, какие внутри нее могли быть сражения, кроме, конечно, раскола?

— Очень много. Но самое главное — это противостояние церкви секуляризации. — Он произнес это слово, опять наморщив губы и рассеянно скользнув по Наташе взглядом, как будто хотел подчеркнуть, что нечего ему с ней, недоучкой, об этом разговаривать, что даже слова такого она знать не может.

— Секуляризация — это обмирщение, сведение высокого на бытовой уровень, — обиженно пробормотала она.

— В узком смысле. В широком — это смешение стилей — Софокла с Аристофаном, трагедии с комедией. Подмена философии софистикой. В историческом целом это ряд мер, направленных на прекращение развития одной из богатейших богословских, эстетических школ, развивавших традиции неоплатоников.

— И как, удалось прекратить? — Наташа была недовольна тем, что большую часть сказанного она поняла наполовину или не поняла вообще.

— То, что не смогли сделать с живописью, вполне успешно совершили с литературой. — Казалось, он уже охладел к разговору и не собирается его продолжать. — Вы Вместо белил в кармин добавили охру, — посмотрите, какая бездарная грязь у вас получилась.

Вот так едва ли не каждый день она спохватывалась, исправляла свои технические огрехи и постепенно копила то ли недовольство собой, то ли желание избавиться от этой довольно-таки тяжелой, не девичьей работы. Где-то в пределах досягаемости беззаботно проводили практику ее сверстники, приехавшие кто откуда, — из Петербурга, Свердловска и даже из Европы.

Они упорно и в то же время как-то легко писали бесчисленные псковские виды, благо застывших сюжетов вокруг было хоть пруд пруди. Наташа наблюдала исподволь, как ее одногодки просто-напросто отдыхают в замечательном Пскове, который был для них музеем-заповедником, полным роскошных декораций.

Все же она не могла не сблизиться с некоторыми из них, световой день был необычайно длинным, и времени хватало на все.

Они вместе купались, разглагольствовали о грядущей славе или, напротив, о тернистом пути живописца, призванного открывать новые формы либо воскрешать забытые и малодоступные современному человеку.

Тут был легкий экивок в сторону Наташи, которой, по мнению многих, в это лето не повезло. Ее пытались убедить в том, что все больше ей самой представлялось аксиомой: она несет необходимую повинность. А отчего так — молодые художники не задумывались.

Их мысли не простирались слишком далеко, ведь вокруг расстилался волшебный ландшафт, который, как думалось, без помех переходит на холст, в сжатом виде (особенно на свежей картине) еще более колоритный, чем в реальности.

Наташа видела подобных юношей и девушек, слышала и раньше все эти разговоры, ни к чему не обязывающие.

Ни с кем не сблизилась Наташа особенно и не собиралась этого делать, хотя и ловила на себе завистливые или ревнивые взгляды сверстниц, ведь она очень нравилась мужской половине маленького художественного сообщества.

Может быть, более охотно она болтала с приехавшей из Германии полуполькой, полунемкой, долговязой ровесницей, отлично говорившей по-русски. Она была неплохим графиком и видела в древних башнях и стенах недоступное колористам. Но работала все медленнее и медленнее, пока не прекратила работу совсем.

— Мне хотелось бы, — говорила она, несколько растягивая слова, — чтобы ты чертила что-нибудь рядом. Но ты занята собой. Тебе нехорошо с нами, как говорят во Пскове — грузно.

Наверное, и это было правдой.

За Наташей пробовали ухаживать питерцы, продвинутые Василеостровские ребята, больше озабоченные исполнением песен Карлоса Сантаны, день рождения которого был, по их словам, на носу. Ухаживали они довольно-таки робко, как будто имея виду, что за ней незримо возвышается фигура ее руководителя, о котором ничего не говорили, кроме того, что узнала о нем Наташа еще в Москве.