Чтение онлайн

— Я никого домой не приглашаю.

— И не надо. Это он нас с тобой в ресторан приглашает.

— За какие такие заслуги?

— Поговорить с тобой фирма хочет за свой счет. У них так принято. Да что ты ломаешься! Ты что, каждый день в ресторан ходишь?

— Более того, ни разу не была. Даже не знаю, что туда надевать принято.

— Одежду! Ты и в джинсах хороша, только вот беда: в джинсах туда не пускают.

Стас взял надменно-иронический тон заправского светского льва и, похоже, не хотел его оставлять.

— Я серьезно, Стас, что надевать?

— Платья «коктейль» у тебя, конечно, нет, но надень что-нибудь просто нарядное. В семь я за тобой заеду.

Наташа вдруг почувствовала, что очень устала, что за полтора месяца работы никуда не выходила. Она увидела, что весна в этом году дружная, ранняя, с солнцем, с пышным яблоневым цветением. Ей захотелось музыки, вина, дружеского застолья, вот хоть бы со Стасом, все равно с кем.

Дома ее поджидала Зоя Егоровна с чаем, пирожными и хорошими новостями, — Васеньку выписывают с обнадеживающим диагнозом. Они договорились наутро вместе ехать в клинику, и Наташа принялась готовиться к вечеринке. Собиралась она тщательно, в каком-то радостно любопытствующем недоумении, как будто от этой встречи зависела вся ее дальнейшая жизнь. Зачем заказчику понадобилось знакомиться с ней? Может, хочет установить непосредственный контакт, без посредников?

Но, насколько она знала Стаса, он не упустит своей добычи. Да если и так, то, наверно, заказчик нашел бы способ с ней познакомиться, не привлекая к этому Стаса.

А вдруг — Наташино сердце подпрыгнуло от волнения — ей решили заказать оригинальные полотна? Вдруг те бизнесмены оказались настоящими ценителями и разглядели в Наташе незаурядного мастера?

— Что ж, — Наташа скептически усмехнулась своим мыслям, — вполне детский и, я бы даже сказала, щенячий восторг. Кому ты нужна, неизвестная, нищая студентка, еще даже не закончившая институт, да и вряд ли закончишь с такими темпами. Впрочем, к чему придумывать, скоро само все прояснится.

Она немного обиделась на саму себя за этот самоуверенный порыв, настроение сразу испортилось, от предстоящей встречи она решила не ждать ничего.

И, конечно, платья, хоть сколько-нибудь напоминающего вечернее, не нашлось. Наташа развесила по всей комнате свой гардероб.

— Не густо, — размышляла Наташа вслух, — кофточки, юбочки, жакеты. Полный парад для лекций и библиотек.

Она вдруг со всей отчетливостью поняла, что та жизнь, к которой она привыкла, с которой слилась настолько, что и одежду, и прическу (длинную толстую косу они с матерью растили чуть ли не с трехлетнего возраста Наташи, была даже выработана специальная система ухода за волосами), и стиль поведения она подсознательно выбирала, согласуясь именно с ней, — эта жизнь не вернется никогда.

— К чему же я себя готовила, — размышляла Наташа, разглядывая себя в зеркало.

Зеркало отразило похудевшую, осунувшуюся девицу, с темными кругами под глазами, с выпирающими ключицами и испорченными красками и растворителями руками. — Не менее чем к роли профессорской жены, должно быть. Что ж, это вполне понятно. Невольно пыталась скопировать мать. Кстати, надо посмотреть Тонечкин гардероб.

У Тонечки в шкафу Наташа нашла золотистое бархатное платье с открытой спиной, на тоненьких бретельках и с драпировкой на лифе, в которое мать наряжалась единственный раз в жизни, когда отмечали профессорское звание Николая Ильича в ресторане. Немного удлинить разрезы — и вполне сойдет за современное вечернее платье. А цвет этот, Наташа хорошо знала, очень идет к ее оливковой коже, унаследованной от бабушки-гречанки, и к светло-русым волосам с золотой рыжинкой. А к серо-синим миндалевидным глазам — миндалевидный же аквамарин на застежке золотого браслета — единственное украшение в семье, тоже наследство, оставшееся от бабушки. Туфли на высоких каблуках, когда-то купленные матерью к этому платью, оказались немного великоваты, что Наташа, недолго думая, исправила, подложив вату. Бесцветная помада, чтобы губы влажно блестели, легкие бежевые тени — закрыть синеву под глазами, две капельки духов на мочки ушей — больше никакой косметики.

Наташа пошлепала себя по щекам, насильственно вызывая исчезнувший румянец.

— Хороша, — пропела она зеркалу, небрежно перебросив тугую косу на спину, — надо бы косу остричь. Саму себя не нарисуешь — никто не догадается. Только бы Стас догадался на машине приехать. В этой обуви, если не ошибаюсь, не ходят. По крайней мере, я не смогу в ней пройти и десяти метров.

Наташа открыла бабушкин сундук в прихожей, вытащила накидку из темно-коричневой норки. Мех пах нафталином, переливался, блестел.

— Сойдет за манто. — Наташа повертелась перед зеркалом, закутав плечи в накидку. — Мех, драгоценности, ресторан, привыкаю к новой рассеянной жизни. Впрочем, накидка — это уже слишком. Декаданс какой-то.

Она сняла с вешалки длинный, широкий шифоновый шарф:

— Закрыть свои костлявые плечи и этого достаточно. А теперь очень глупо получится, если я буду сидеть, вырядившись, и ждать этого дурацкого Стаса.

Словно в ответ на последнее Наташино заявление, зазвонил домофон, и голос Стаса удивительно правильным литературным языком доложил, что он должен подняться к ней, упаковать полотно. Просили приехать с ним. Поворчав, что абсолютно нелепая фантазия — ехать в ресторан с картиной, хоть и небольшого формата, Наташа уселась, закурила тонкую ментоловую сигаретку и стала наблюдать, как Стас возится с картиной, обертывает ее, упаковывает, обвязывает бечевкой…

— Ты на машине?

— Да, и в машине нас с тобой ждут. Ты же сказала, что не приглашаешь домой. Так что помоги мне лучше, чтобы не задерживать доброго дяденьку.

— А когда добрый дяденька рассчитываться собирается?

— В машине и рассчитается. Тебе бы, милая, повежливей надо быть с партнерами. Тогда и с заказчиками проблем не будет.

В машине было прохладно, сумеречно, стоял густой запах дорогого одеколона.

— Здравствуйте, Наталья Николаевна.

Наташа прищурилась, стараясь, после уличного света, разглядеть в полутьме машины обладателя этого бархатного, хорошо поставленного баритона. Она ожидала увидеть одного из бритоголовых, быкообразных типов, которые, как братцы из ларца, так походили друг на друга. Но рядом с ней на заднем сиденье, куда церемонно посадил ее Стас, сидел элегантный человек лет около сорока, аккуратно постриженный, в дорогом, безукоризненно сшитом костюме и ослепительно белой сорочке.

— Здравствуйте, — Наташа первая протянула руку, — с кем имею честь?

— Антон Михайлович, — был ответ, и мягкая рука слегка коснулась Наташиной. — Простите мне невольную назойливость: Я уполномочен рассчитаться с вами за картины и переговорить о дальнейшем сотрудничестве. Можете получить деньги сейчас и оставить их дома. Здесь, — он протянул Наташе конверт, — девятьсот долларов. Если не хотите возвращаться, не беспокойтесь, шофер будет ждать вас после ужина и отвезет домой. Кроме того, я могу предложить вам аванс, если вы согласитесь продолжить работу.

— Что на этот раз? Левитан, Серебрякова?

— Серебрякова. Сейчас нужно только ваше согласие работать, а все детали мы обговорим за ужином.

Наташа почувствовала, что невольно поддается обаянию этого странного незнакомца, и в почти гипнотическом состоянии кивнула головой.

— Вот и хорошо. — Антон Михайлович достал другой конверт. — Здесь пятьсот.

…В ресторане их встречали. Услужливый официант проводил их к столику в уютном уголке, накрытому на троих. На белоснежной скатерти высились конусы салфеток, яркими пятнами смотрели семга, икра в хрустальных вазочках на нежно-зеленых листьях салата, круассаны, заправленные розовым мясом омаров, все было любовно украшено зеленью, дольками лимона, кусочками сочных овощей.

Наташа любовалась ловкими движениями официанта, разливающего вино в высокие тонкостенные бокалы.

— Французское, — с удовлетворением отметила она.

— Разумеется. Итак, Наталья Николаевна, приступим к переговорам. Для начала расскажите мне, невеже, о вашей любимой художнице. Ваш друг, — Антон Михайлович кивнул в сторону Стаса, зачарованно разглядывающего гастрономическое великолепие на столе, — говорил что-то о двух периодах творчества.

— Зинаида Серебрякова уехала из России в двадцать четвертом году и обратно не вернулась. Произведения так называемого парижского периода почти недоступны, многие из них утеряны. Именно поэтому я сделала третье полотно под парижскую Серебрякову.