Чтение онлайн

Молча выпили, не чокаясь, чтобы не пролить заморское зелье. Никита отвернулся, смахнул выступившие вдруг слезы. "Как на Лёнькиных поминках", хлюпнул он носом. Достал платок, высморкался, вновь вытер глаза. "Ну, чего нюни распустил? Завтра упрошу Верховного - пусть рядовым, в штрафроту, на самый опасный участок! Лёнька - ооо, он у меня сорвиголова, не то, что немцев - саму Костлявую вокруг пальца обведет. Он..."

– Никита Сергеевич, - услышал он голос Берии. Голос был безразличный, междупрочимный.
– Как там в Америке ваш дружок юности Сергей? Что пишет? На кого работает? Да нет, я же шучу. Конечно, на наши родные "Известия" - в перерывах между любовными утехами с красоткой Элис. Джигит!
– и было непонятно, что это - похвала или угроза. И тут же приглшающе-укоризненно: Дама тебе "брудершафт" предлагает.

Женя протягивала ему вновь наполненный под завязку той же "виской" стакан. "Ах, Женя, Женя, Женечка! Ты же в дочки мне годишься! Постойте, постойте, братцы, я тоже любою выпить, но такими лошадиными дозами..." Перед ним вдруг оказались два Берии и две Александры. Обе пары были голые, обе прыгали на стол, и со стола на пол, и опять на стол. А повисшая у него на шее Женька жарко шептала ему в ухо: "Возьми меня на фронт, Никитушка, отсюда. Я буду твоим адъютантом, твоей ППЖ, твоим всем!..."

И было то памятное, то жестокое, то страшное для Никиты заседание Политбюро. Сначала шли обычные, текущие вопросы: кадровые назначения, разбор фронтовых событий, оценка работы военных заводов и планы ее всемерной интенсификации. И настроение у всех было благодушно-сосредоточенно# е. Ибо дела шли совсем неплохо и в тылу и на фронте. Только что завершилась Сталинградская битва, завершилась пленением немецкого фельдмаршала и разгромом и пленением трехсоттысячной группировки врага. Наши заводы наращивали поставку всех видов вооружений и былое преимущество Вермахта в качестве и количестве самолетов и танков - без ленд-лиза, хотя, справедливости ради, следует сказать, что он был совсем не лишним, - ушло в прошлое безвозвратно. Докладами генерала Антонова и Вознесенского Сталин был явно удовлетворен.

– Теперь у нас разное, - сказал он, встал с председательского стула, но вопреки обыкновению не пошел вдоль конференц-стола, а закурил и остался стоять в его торце.
– Слово имеет товарищ Щербаков.

И первый секретарь МК и начальник Главного политического управления Красной Армии приступил к читке документов, подборку которых Никита получил накануне от Берии. "Вот гад, - взорвался внутренне Хрущев, - боров проклятый, баба в портках! Все это ведь было разослано всем членам ПБ. Нет, ему доставляет удовольствие сыпать соль на кровавую рану! Все насупились, нахмурились, ожесточились. Еще бы, ишь как подзуживает жирная гнида - поет, будто стихи Пушкина декламирует. Ну, постой, я тебе этого ни в жисть не позабуду. Ни в жисть!" Читал Щербаков долго, но Сталин, а глядя на него и все другие внимательно слушали, уперев мрачный, осуждающий взгляд кто в пол, кто в стол, кто в стену.

– Сегодня военный трибунал приговорил старшего лейтенанта Леонида Никитовича Хрущева к высшей мере - расстрелу, - эту заключительную фразу Щербаков произнес, глядя все время на Хрущева, с обвинительной эмфазой. Добавил четко, повернувшись к Сталину: - Я поддерживаю этот справедливый приговор.

"Змий подколодный!"

Следующим говорил генерал СМЕРШ, командовавший операцией по доставке Леонида в Москву. Этот был предельно лаконичен: "Добавить к рапорту нечего. Если есть вопросы..." "Конечно, есть, - огладив бородку, прищурился Калинин.
– В рапорте не сказано, сопротивлялся он или нет?"

"Козел похотливый!"

"Пытался. В нашей группе был старшина Махиня. Довоенный чемпион Украины по боксу. Один хук левой - и от немецкого лагеря до партизанского аэродрома наш подопечный был в надлежащей отключке".

"В рапорте также не говорится, была ли у него охрана?" - Молотов сверлил генерала взглядом. "Была, Вячеслав Михайлович. Два эсэсовца".

"Холуй бесхребетный. Так хочет выслужиться, что от усердия аж заикается!"

"Я полагаю, Щербаков прав", - Молотов снял пенсне, стал массировать пальцами переносицу.

"О носе своем, сволочь, заботится, а Лёньку моего под пулю палача спроваживает. Эх!"

"Расстрел!" - выкрикнул Ворошилов, обведя строгим взглядом всех сидевших за столом. "Расстрел!" - Берия, бросив виноватый взгляд на Хрущева, произнес это слово со вздохом, словно хотел сказать: "Я бы и рад заступиться, дорогой, но сам видишь общее настроение..." И тут, не дожидаясь дальнейших подтверждений приговора, Никита медленно, тяжело осел со стула на пол. Он прополз несколько шагов на коленях к торцу стола, простер руки к Верховному и прорыдал:

– Товарищ Сталин, отец родной! Не дай погибнуть, спаси Лёньку! Не по-гу-би - он не ведал, что творит!

Жалостливо-умоляющие слезы текли по его щекам, падали на китель, на пол, но он их словно не замечал.
– Не ве-дал, не ведал, клянусь моей партийной совестью. По-ми-луй!

"Эк его разобрало, рьяный гонитель церкви заговорил языком Библии", подумал Сталин, недовольно выговорил: - Помогите же ему!

Сидевшие ближе других Калинин и Андреев, кряхтя, подхватили Никиту под руки, водворили на место. Зловещую тишину, висевшую над столом, нарушали лишь нечастые, надсадные всхлипы Хрущева, да еле слышное тиканье напольных часов. Сталин закурил, пошел своим обычным кругом - вдоль стены, своего письменного стола, окон. "Ну скажи, скажи, Иосиф Великий, что ты столь же добр и милосерд, сколь умен и мудр, - уговаривал вождя мысленно Никита. Помилуй Лёньку - и вернее и преданнее соратника, чем я, у тебя никогда не будет. Да, не будет". Наконец, когда пауза стала уже почти невыносимой, Сталин ее прервал:

– Перед войной мы однажды простили Леонида. Теперь вот застрелил майора в мужском споре... Что ж, бывает. Можно было бы ограничиться штрафбатом, смыть преступление собственной кровью достойно. Любое преступление, кроме предательства. Предательство влечет одну кару - смерть. Прошла лишь неделя после завершения Сталинградской операции. И вчера товарищ Берия передал мне предложение Берлина, полученное через нейтралов, обменять фельдмаршала Паулюса на Якова Джугашвили.

Затаив дыхание, все обратили взоры на Сталина. А он остановился за спиной Хрущева и продолжил монолог:

– Разумеется, я отказал. Такой обмен неравен и потому неприемлем.

Он вновь занял председательствующее место, поднял трубку зазвонившего было телефона, единственного на всем огромном столе, зло бросил ее на рычаг. Взмахнул рукой, сказал:

– Товарищ Хрущев говорил о партийной совести. Именно она не разрешает мне простить Леонида. Еще вот что: если на его месте был бы Яков, мое решение было бы таким же...

Когда во втором часу ночи, после заседания, Никита объявился дома у Ивана, тот поразился его виду: лицо черное, веки опухшие, походка деревянная. Он упал в кресло и сидел так молча с закрытыми глазами четверть часа. Молчал и хозяин, понимая, что произошло нечто ужасное.

– Все, нету больше Лёньки, - раскрыв глаза, заговорил Никита. И голос его - сухой, ровный, безжизненный - заставил Ивана вздрогнуть. "Загробный голос", - сцепив руки на затылке и сведя локти перед собой, подумал он.

– Жить не хочу, Ваня, - продолжал Хрущев - такого парня к расстрелу... Ну, оступился он, он же еще совсем мальчик! Расстрел - ты понимаешь, все как один проголосовали за расстрел. Я к ним со всей душой, а они для моего Лёньки... пули. Пули...

Он порывисто встал, прошел к буфету, достал бутылку водки, налил ее в граненый стакан и с размаху, одним глотком опрокинул его в себя. Повернулся к Ивану, зловеще улыбнулся: