Чтение онлайн

Юлиан как-то в миг помрачнел, и его адамово яблоко несколько раз дернулось туда-сюда, словно он подавился, пытаясь проглотить мои же слова.

— Уродом, говоришь, — наконец исторгнул он из себя. — Аллилуйя, многострадальная правда наконец-то вышла наружу, — и втянул в себя воздух, подобно огнедышащему дракону. — Я всегда был для вас с отцом чем-то вроде маленького уродца, не так ли? — обращается он ко мне. — Неправильный мальчик, чужой ребенок, тяжкая обуза…

— Неправда, — не сдержался я, вцепившись побелевшими пальцами в подлокотники кресла. — Отец всегда тебя любил… даже больше, чем меня, если на то пошло. Прощал все твои выходки… терпел, носился с тобой, словно с хрустальной вазой, боясь разбить ненароком. А ты и пользовался этим, строя козни за его спиной. Не понимаю, как можно быть настолько слепым… Мне даже жаль тебя, Юлиан, ты по-настоящему несчастный человек.

Его передернуло, как от горькой пилюли, — мои слова ему не понравились.

— Ты действительно думаешь, что отец любил меня больше тебя? — язвительно осведомился он. — И ты еще смеешь говорить о моей слепоте?! Да это ты с твоей чертовой коляской перетянул на себя все его внимание: Алекс у нас то, Алекс у нас сё… Несчастный калека, которому так не повезло в жизни! — И ткнул пальцем мне в грудь: — Да ты знать не знаешь, что такое быть нелюбимым. Каково это жить с мыслью о том, что все близкие тебе люди — лжецы и лицемеры. Так что и не рассказывай мне здесь о моей же черной неблагодарности, — после чего схватил свой чемодан и направился к выходу, — папенькин сынок, — припечатал, захлопывая за собой дверь.

Я почти забыл о том разговоре, но сейчас припомнил его также четко, словно это было вчера.

Неужели Юлиан отомстил мне за что-то…

Также, как поступил когда-то с отцом… За что он нас так ненавидит? Ни отец, ни я никогда не лицемерили в отношении него… По крайней мере тогда.

Сейчас же я его…

Стискиваю зубы, чтобы не произнести этого вслух, но горечь прорывается отчаянным всхлипом вместе с одним-единственным словом «ненавижу»…

Даже в глазах вдруг темнеет… дыхание сбивается… кулаки сжимаются как бы сами собой.

И вот я уже распахиваю дверь, едва не сбивая с ног Анну, отправленную с миссией зазвать меня к столу, та глухо вскрикивает, но я не обращаю на нее никакого внимание — у меня другая цель.

Лифт кажется слишком медленным, голоса в столовой — оглушающими.

— Алекс, — Анна не впервые окликает меня, но я не реагирую: боюсь сорваться на нее.

А это не на нее направлен мой гнев: моя цель — Юлиан. Знаю, что отец пригласил и его… опять впустил в нашу жизнь. Опять поставил нас всех под удар…

Вкатываюсь в столовую, и родные тут же подхватывают поздравительную песню, но замолкают, заметив мой напряженный взгляд, направленный в сторону брата. Тот в небрежной позе облокотился на спинку стула и сжимает в руке высокий фужер с шампанским…

Столовая и люди в ней словно подернуты красным туманом, и я едва ли различаю хоть кого-то из них… хоть кого-то, кроме Юлиана. Приближаюсь и смотрю прямо в его глаза, смотрю снизу вверх, я как бы заранее не в выгодном положении — и это заводит меня еще больше. Хочется вскочить и размазать эту напускную невозмутимость прямо по его смазливому лицу, расцветить загар яркими всполохами алого, впечатать кулак в белизну прикрытых сжатыми губами зубов.

Я так сильно этого хочу, что… почти получаю желаемое: в один миг сижу в своем кресле, а в другой — стою вровень с Юлианом, оказываюсь даже чуточку выше, и черные зрачки Юлиановых глаз ширятся передо мной, словно две огромные черные дыры, готовые вот-вот поглотить меня.

Кто-то вскрикивает, ахает, но в целом у меня так шумит в ушах и так ухает сердце о грудную клетку, что сквозь этот оглушающий грохот я и себя-то с трудом различаю:

— Чертов урод! — выплевываю со смаком, готовясь нанести вожделенный удар по лицу, но вселенная вдруг начинает вращаться перед глазами, и все, что я могу сделать — это вцепиться обеими руками в отвороты Юлианова пиджака и повиснуть на нем, словно елочная игрушка.

Я все еще не понимаю, что сейчас произошло, только пальцы враз ослабевают, соскальзывают по материи вниз — Юлиан делает шаг назад, и вот я уже лежу на полу… лицом вниз, распластанный, словно выброшенная на берег морская звезда, и сердце мое… останавливается.

Оно не стучит больше, не издает ни единого трепыхания — я как будто бы завис в вакууме, полном странных, растягивающихся по дуге звуков.

Кто-то касается моего плеча…

— Алеееееекс, Алееееекс, — зовет тихий голос, которого я не узнаю.

— Сынооооок, — вторит ему другой, похоже, мужской. Потом сильные руки подхватывают меня под мышки, несут куда-то, словно ребенка, и только тогда вакуумный пузырь лопается… Окружающий мир оглушает меня какофонией звуков, сердце снова бьется с неизведанной прежде силой… и что-то течет с кончика носа прямо на светлый пиджак моего отца.

— Алекс, сынок, — он опускает меня на кровать в моей комнате, обхватывает руками мокрые щеки — только тогда я и понимаю, что плачу. Безмолвно, неосознанно, но действительно плачу… Как девчонка какая-нибудь.

К слову: глаза отца тоже блестят, и я не знаю, что тому причиной… да и не хочу знать. Мне так больно, так больно… я просто разваливаюсь на части.

— Сынок, — снова повторяет отец, и делает единственно верное в данной ситуации: он обхватывает меня руками, как бы удерживая от распадания. И тогда я утыкаюсь носом в его рубашку, дав волю по-настоящему горьким слезам…

Открываю глаза в темноте. Когда успел уснуть, не помню…

Голова раскалывается, глаза — два иссушенных сирокко оазиса в бесконечной пустыне.

И — бам! — воспоминания погребают меня под собой…

Я стону. Громко. Почти рычу. Сую голову под подушку, только я не страус, а моя постель, не австралийская саванна — от мыслей не спрятаться, как бы ни хотелось.

Вспоминаю свое унижение в столовой… предательство Эстер… рыдания на плече отца.

И бабочки… не знаю, почему я думаю о бабочках, только в этот момент я ненавижу их больше всего на свете.

А потом вспоминаю и это: «Еще одна бабочка в твою коллекцию, Алекс…»

Где мой сотовый? Шарю рукой по прикроватному столику — ничего. Он был при мне, когда я спускался в столовую. Только бы никто не увидел это видео…

Спускаю ноги с кровати и вдруг… вспоминаю черные дыры Юлиановых глаз.

Что со мной было там, в столовой? Мне показалось тогда, что я стоял… на своих ногах… Только это ведь не могло быть взаправду… Чудес не бывает — теперь я знаю это однозначно.

Коляска стоит на своем привычном месте, и я перебираюсь в нее, стараясь создавать, как можно меньше шума, потом приоткрываю дверь и прислушиваюсь… Тишина. Выезжаю в коридор и крадусь (если так можно сказать) в свое убежище — только бы никто не услышал.