Чтение онлайн

Немного контуженные темпераментной Эрикой, мы с Бастианом переглядываемся:

— Тебе с ней не скучно, я полагаю, — произношу в сторону друга, и тот, по обыкновению, смущается.

— Никак не могу довязать свитер к отцовскому дню рождения, — сетует он, тяжело вздыхая. — Никогда не думал, что девушка может быть такой… такой…

— Очаровательной? — подсказываю я.

— Такой неугомонной, шумной, вертлявой, бесконечно неумолкающей, — заканчивает свое предложение Бастиан.

Демонстративно округляю глаза.

— Похоже на признание в любви, — насмешничаю я, и парень расплывается в широкой улыбке. Такой я еще никогда у него не видел…

— Наверное, так и есть, — на полном серьезе произносит он, задумавшись на секунду, а потом меняет тему разговора: — Впрочем, нас ждут внизу, — подставляет плечо и помогает мне выбраться из постели.

Вся компания целиком — даже Бутерброд со Спичкой — дожидается нас за большим совместным столом в ресторане гостиницы; я коряво двигаю ногами в их направлении…

Зачеркиваем слово «коряво»: я ДВИГАЮ ногами в их направлении!

Коряво, но двигаю, пусть и полувися на Бастианом плече.

Впервые я позволяю себе прочувствовать такую возможность, как самостоятельное передвижение без инвалидной коляски… Пять пар глаз глядят на меня с нескрываемым восхищением, так что я даже немного тушуюсь.

— Все нормально, не надо ТАК на меня смотреть, — кидаю на ходу, прочищая неожиданно осипшее горло.

У Стефани блестят глаза, и я стараюсь не смотреть на нее — не хватало еще самому расчувствоваться сверх меры. Смотрю на Хайди Риттерсбах, поглаживающую котенка…

— Ванильные пудинги творят чудеса! — произношу с веселым блеском в глазах, и та протягивает мне руку.

— Присаживайся, мой мальчик, я всегда знала, что именно так и будет. Рада за тебя! Мы все рады, не так ли, мои дорогие? — она обводит нашу компанию счастливыми глазами, и я знаю, что все это не пустые слова — каждый из этих людей действительно рад за меня, что они хором и подтверждают.

Впрочем, они могли и смолчать — их глаза красноречивее любых слов.

В этот момент звонит мой телефон…

Бастиан опускает меня на стул, и я отвечаю на звонок. Отец. Точен, как швейцарские часы…

— Доброе утро, пап… Все нормально, да… Сижу за столом и собираюсь завтракать. А ты?.. Нет, мы в Сент-Аньесе… У одной из наших попутчиц с этим местом связаны ностальгические воспоминания, — улыбаюсь Марии со стопкой пожелтевших писем под рукой. — Да, скоро двинемся дальше, думаю, сразу после завтрака… Нет, нет, все хорошо! Тебе не о чем волноваться. Настроение?.. Все хорошо, пап, я же говорю… Я таким себя и чувствую. Передавай привет Шарлотте!.. Хорошо, сделаю.

Нажимаю «отбой» и замечаю, что по-прежнему являюсь объектом всеобщего внимания.

— Невежливо подслушивать чужие разговоры, — пеняю своим невольным слушателям и добавляю: — Кстати, вам привет от отца!

— О, как это мило с его стороны! — умиляется Хайди Риттерсбах. — Такой приятный во всех отношениях мужчина.

Я улыбаюсь: они даже не знакомы, и столь лестные умозаключения здорово смутили бы моего отца при личном знакомстве. Мне даже хочется, чтобы оно произошло…

И эта мысль влечет за собой другую:

— Так что же, наше дорожное приключение закончено?

Эрика хватает Баса за руку и крепко ее стискивает — лицо у нее делается абсолютно несчастным. Я и сам ощущаю комок в горле…

Сглатываю.

Расслабляю сжатые было челюсти…

Вспоминаю бабочку, расправившую крылышки в моей груди, и тогда Стефани говорит:

— В Сан-Тропе есть чудесный маленький музей, посвященный бабочкам: он состоит из работ Дани Лартига, страстного собирателя и коллекционера экзотических бабочек. — И более нерешительно: — Думаю, Алексу было бы интересно посетить его… приключение не закончится, пока он не сделает этого.

И глядит мне прямо в глаза — я взгляда не отвожу.

Застывшая секунда — как бабочка в янтаре!

— О, — восклицает фрау Риттерсбах, — я никогда не была в музее бабочек. Должно быть, это невероятно красиво! — и подружки вторят ей молчаливыми кивками. — К тому же, — продолжает она, — мы просто не можем упустить такую возможность, намочить ноги в водах Средиземного моря… Оно ведь вот, прямо у нас под боком! — И заключает: — Решено, мы едем любоваться бабочками и мочить ноги в Средиземном море.

Лицо Эрики — и не только ее на самом деле — расплывается в радостной улыбке.

25 глава.

— В последнем письме, датированным примерно мартом тысяча девятьсот пятьдесят четвертого, Мария сообщает отцу, что ее сосватали некому Альфредо Джованни, рыбаку из Ачитреццы, и что свадьба состоится не позднее праздника Вознесения Господня… а это, — поясняет Мария, — примерно май-июнь, всегда по разному, и именно поэтому, я полагаю, переписка между влюбленными сошла на нет…

— … И ваш отец закопал эти письма под французскими липами, — добавляет Эрика, прижимая к груди руку с котенком. — Бедные влюбленные!

А Стефани спрашивает:

— Вам так и не удалось выяснить, что послужило поводом к их разлуке?

Мария качает головой — некоторые тайны так и остаются неразгаданными — а потом вынимает из кармана красную ленту, ту самую, которой были перевязаны старые письма, и протягивает мне.

— Это тебе, Алекс, — произносит с самым серьезным видом.

Я принимаю этот незамысловатый дар — как по мне, так дарить красные ленты полагается скорее девушкам — и в смущении улыбаюсь:

— Красная лента… почему я? И зачем? — мне немного неловко быть объектом особого отношения со стороны Марии. — Почему бы вам не подарить ее одной из наших девушек…

Но Мария помещает ленту в середину моей ладони и складывает на ней пальцы по одному.

— Существует такое поверье, — говорит она мне, — что люди, связанные красной лентой, никогда не расстанутся… Она как бы символ нерушимости их союза, их готовности быть друг с другом в любых обстоятельствах. Они выбрали друг друга, и лента скрепляет этот союз… — И через секунду: — Лента же, принадлежащая другим влюбленным, обладает особенной силой… — Я молчу, даже не поминая о том, что конкретно эта нить не принесла единства своим обладателям (если, конечно, они вообще вкладывали в нее такой смысл), а потом говорю «спасибо», осознавая, что для Марии подобный дар является особенным — ее сухонькая рука по-собственнически лежит на стопке пожелтевшей бумаги.