Чтение онлайн

Бродит по росе мечта —

Пусть она найдется,

Явью обернется

Мечта…

(Колыбельная песня из к/ф "Романс о влюбленных" в исполнении Наталии Фаустовой)

Только в эти дни Матвей осознал, зачем нужны длинные новогодние праздники и что это такое — блаженное ничего-не-делание! Оно означало, что валяешься в кровати дни на пролёт, а поверх тебя — баба. И единственный труд — гладить её молочно-белые груди, бёдра да ляжки щупать.

Целоваться до одури, вдыхая пряный аромат русых волос, и уноситься на волнах блаженства.

Всё на свете позабыл он. И ничего не посчитал важным. Банница готовила, кормила его с рук, мыла в бане, как ребёнка, а он за все дни и двух слов не произнёс. А что тут скажешь — счастье любит тишину.

Тишину нарушила соседка.

— Эй! Дома кто есть? Матвей! Ты дома?

Банница посмотрела на Матвея и посторонилась, накидывая на себя Матвееву рубаху.

— Иди. Чо сидишь? Гости к тебе.

Матвей, прыгая на одной ноге, натянул штаны, свитер, висевший на спинке стула, и крикнул, только глаза показались из ворота:

— Иду. Сейчас! Открываю… — и виновато посмотрел на банницу, пожимая плечами.

Запрыгнув в чуни, он потянулся, скидывая дверной крючок. Вышел в сени, отворяя замок.

— Кто?

— Катерина, соседка. Не узнаёшь? Открывай!

Матвей открыл, перегородив дверной проём собственным телом, так, что и подсмотреть, кто там в горнице, невозможно. А соседка словно для того и пришла: головой крутит, пытаясь глазом в щёлку попасть. И видно, злиться на Матвея, что не удаётся.

— С Новым годом, соседушка! У нас тут селедке под шубой край. Жалко если испортиться. А ты ж холостой, неустроенный… к изыскам не привык. Возьми, — сказала она, отчаявшись, и посмотрела Матвею в лицо. Матвей стоял прямо, открыто глядя ей в глаза. Катерина даже дар речи потеряла: не нервных ужимок, не взгляда в пол. А тут ещё и баба за его спиной. Что само по себе не менее удивительно!

— Добрый день. Рада видеть вас, коли мы соседи. За Матвея с сегодняшнего дня не беспокойтесь. Я о нём позабочусь. И за салат — спасибо! — сказала банница, взяв из рук соседки салатницу, укутанную полиэтиленовой плёнкой.

— Ой! Так неожиданно. А кто вы нашему Матвею будете?

— Жена.

— Жена?! — опешила Екатерина, кхыкая. По словам дочки выходило что баба та, как есть сила нечистая. А эта — кровь с молоком. Русская красавица, коса до пояса!

— Да, жена.

— Рада я… за Матвея. Так рада… — попятилась Катерина, спускаясь с крыльца, заторопилась так, что даже имени не спросила. Видно, побежала новостью делиться. Сорока.

— Параскева, зовут!.. — крикнула вдогонку банница.

«Параскева?» — раскрыл глаза Матвей. А он даже не спросил…

— Ну что, мам?

— Чо, чо… И правда, баба у Матвея, — кусая губы, ответила мать Олеське.

— Ну, завёл наконец-то мужик бабу и что теперь? — подал голос с дивана Панкрат, муж Катерины.

— А то, что это не женщина, а сила нечистая! Вот кто!

— Да с чего ты взяла? — лениво поднял голову от телевизора Панкрат, тогда как Катерина встала у окна и помалкивала, вглядываясь в морозную тишину улицы и Матвеева дома, словно обмозговывая ситуацию.

— Вчера мы у Матвея в бане на суженого гадали. Тогда она и появилась! Мы так перепугались, что выскочили из бани голышом.

— Может, она там и была. Слушала ваши бредни, притаившись на верхней полке, а потом попугать решила. А вы теперь…

— Не было там никого! Всё же вот на уровне глаз. Это же не тюрьма с нарами. Мы, прежде чем раздеваться, не осмотрелись, думаешь? Говорю — не было там никого!

— Ну и что она вам: будущее открыла? Страхолюдина эта.

— Открыла. И вовсе она не страхолюдина. Сказала, что я замуж выйду в городе. За музыканта.

— За музыканта? Ты? — заржал отец.

— А что? Я всерьёз думала поступать в музучилище. Как вариант. Что зря на пианине пальцы отбываю, как проклятая. Меня училка хочет на конкурс отправить.

— И то верно. Она мне говорила перед каникулами, что в марте конкурс городской и на Олеську у неё большие планы.

— А Женьке сказала, что та за корейца выйдет. Ты же знаешь, она повернута на корейцах, — посмотрела Олеська на мать. Бывало, она делилась с ней на эмоциях новостями из своей жизни. — А Валька… она её в свадебном платье в гробу увидела. Вот тогда мы и перепугались. Голос у тетки стал жутким и холодом повеяло могильным. Мы завизжали и прочь из этой бани! Я тогда вместо своего валенка в Матвеев резиновый сапог нырнула. А когда вернулась, минут через пятнадцать, они там с бабой этой, кажись, банница она или типа того, уже сюси-пуси устроили. Она это была. Точно!

— Говорит Параскева, — подала голос Катерина.

— Параскева? Хах! Вот умора. И имя у неё странное — замогильное…

— У меня Панкрат. Чо, тоже замогильное? Ты и скажешь, музыкантка, блин. У меня прабабку Параскевой звали.

— Так это прабабку!

— У них там с Матвеем чувствуется — любовь через край плещет. Губищи распухли, глаза осоловелые, а сами в одном исподнем, — тихо добавила Катерина. Почему-то её сильно обеспокоило появление Параскевы. Почему?

— Разврат! — сморщилась Олеся.

— Интересненько… чо за разврат? Матвей, поди, с голодухи оторвался за праздники. Мы жрём с утра до ночи, а он чертовку эту охаживает…

— А ты чо, слюни распустил? Губу-то закатай! — сказала Катерина и грубо шлёпнула мужу под подбородок, прикрывая отвисшую челюсть…

***

Стали сельские бабы и мужики замечать в доме Матвея хозяюшку: бельё постирает, во дворе развешает, а пироги испечёт, так аромат на всю улицу стоит. В то люди сильно не выходит, а как стемнеет, начинает во дворе хозяйничать, аж шум стоит. И снег почистит, и хлам из сарая выберет, выкинет. А Матвей цветёт алым цветом, счастливый! Улыбается. Непривычно ему с поднятой головой ходить, а вот улыбку спрятать сил нет. Она так и рвётся наружу, показывая, как Матвею хорошо, Как радостно!

— Добрый вечер, соседушка! Кто ты такая и кем Матвею будешь? Откуда таку красавицу к нам принесло? — спросит какая-нибудь любопытная старушка, возвращаясь из магазина с авоськами…

— Жена я Матвея — Параскева.

— Ух ты! Жена. И имя-то какое старинное. Только в детстве такое и слыхала.

— А я женщина простая. Из глубинки. Доброй ночи, бабушка, — отвечала Параскева и быстро в дом бежала второпях. Словно с плиты утекло.

— Матвей! А что жена твоя всё в темноте да в темноте? Среди бела дня не появляется? — поинтересовался Панкрат. Он будто пас Матвееву бабу. Как только покажется та из дома, он уже тут как тут.

— Болезнь у неё. Светобоязь называется. Аллергия на солнце. Кожа пузырями покрывается и мокнет,

— сходу ляпнул он, что в голову первое пришло. Панкрат, видно, не поверил, а бабка Агнесса, что как раз из калитки появилась, к Олесе приходила, о внучке расспросить, уходя услышала слова Матвея и перекрестилась.

— Господи! Здоровья ей передай. Вот незадача… — сказала она, а под нос себе прошептала, удаляясь, что де сам Матвей юродивый и жёнку себе такую же отыскал…

«Светобоязнь… Ей месяц в лоб воткни — вот тебе Царевна-лебедь. Дьявольски хороша. А в кровати… не зря ж Матвей, как мишка с бочонком меда, с ней носится. Глазами пожирает. На кой ему эта баба? Чем он эту бабу пред Богом заслужил? Тем что юродивый что ль… — с презрительной ухмылкой глядя на Катерину, подумал Панкрат.