Чтение онлайн

Осознав свое отставание от Запада, власть в России стала оппозицией (в той мере, в какой она ощущала свою ответственность) по отношению к собственному народу. Даже одежду, вкусы, способы разрешения основных жизненных проблем русская элита начиная с 1700 г. пыталась изменить на иностранные. Указом от 1701 г. вменялась смена одежды. Отныне мужчинам следовало носить в качестве верхнего платья саксонские и французские одежды. Нижнее белье предписывалось немецкое. Женщинам — также немецкие одежды (юбки, шапки, башмаки). Присяжные приставы у городских ворот взимали штрафы со всех, кто оставался в традиционных русских одеждах. Вольтер писал: «Искусства и ремесла были перенесены в земли, многие из которых были в те времена дикими... Законы, полиция, военная дисциплина, военно-морской флот, торговля, мануфактуры, науки, искусства — все это пришло в Россию» [60] . По мнению «отшельника из Вернэ», «создание Российской империи было величайшим событием после открытия Нового Света».

Самая сложная проблема русской истории заключается именно в этом. Своим талантом и трудом русские доказали, что они могут быть равными другим в культуре, литературе и науке, в освоении континента и космоса. Цифры говорят об этом лаконично и убедительно: в 1750 г. на Россию приходилось 5% мирового валового продукта, в 1800 г. — 5,6%; в 1900 г. начинает ощущаться индустриальный бросок — 8,8%; в 1953 г. — 16%, в 1990 г. — 21,1%.

Как показал Г.П. Федотов, петровская реформа вывела Россию на мировые просторы, на перекресток всех великих культур Запада. «Появилась порода русских европейцев, которых отличали свобода и широта духа, причем отличает не только от москвичей, но и от настоящих западных европейцев... Простой русский человек, включая интеллигентов, был удивительно бездарен к иностранным языкам, как и вообще был не способен входить в чужую среду, акклиматизироваться на чужбине» [61] . Русский европеец, по словам Г.П. Федотова, был дома везде, куда бы ни забрасывала его судьба. Но модернизация окончательно разорвала культурное единство страны. Она усугубила культурный раскол в российском обществе. Россия после Петра Великого перестает быть понятной для значительной части русского народа, который отныне «не представлял себе ни ее границ, ни ее задач, ни ее внешних врагов, которые были ясны и конкретны для него. По словам А.П. Сумарокова, до Петра Россия не имела ясного понимания природы вещей, ее разум тонул в темноте. И эта темнота казалась привлекательной, а свет утомлял. Но пришел Петр и разогнал темноту невежества [62] . Петр требовал не столько служения царю, сколько служения Отечеству.

На Западе начинают по-новому относиться к России. Дипломат английского короля Георга Первого пишет в 1721 г.: «Русских следует бояться больше, чем турок. В отличие от последних, русские не остаются в прежнем невежестве, не отходят, получив удары, но, наоборот, приобретают все больше знаний и опыта в военных и государственных делах, начиная превосходить многие нации в трезвом расчете» [63] .

Уже в 1720 г. две России смотрят друг на друга: с одной стороны Ф. Прокопович, Д.К. Кантемир, В.К. Тредиаковский, затем М.В. Ломоносов, А.П. Сумароков, С.С. Татищев, с другой — затерянная в лесах и полях Русь, которая еще не соприкоснулась с новым миром.

Итак, имеется несколько типов ответа на западный вызов: желание сохранить тысячелетние каноны жизни; отчаянное сопротивление; более или менее умелое лавирование; стремление использовать западную помощь в интересах национального развития; сознательный выбор прозападной ориентации и стремление сменить собственную национальную идентичность на западную; использование западного опыта для административно-технического прогресса при сохранении собственной идентичности и формирование на этой основе нового центра развития; симуляция западной идентичности как возможная предпосылка развития, но одновременно недооценка существующего собственного потенциала.

25 миллионов европейцев на протяжении девятнадцатого века эмигрировали в Соединенные Штаты, переживавшие эпоху бурного индустриального развития. Запад резко раздвинул свои границы. Новый мир не чувствовал себя второсортным: даже в старых университетах здесь не было места средневековой схоластике. Неграмотность отступила: 17 процентов неграмотных жили в США в 1880 г., 11 процентов в 1900 г. В 1860 г. в США было сто общественных средних школ, а в 1900 г. — шесть тысяч. Время было благоприятным для создания новых университетов. Гарвард, Йель, Корнельский, Колумбийский, Принстонский университеты становятся своего рода «фабриками науки», родильным домом нового класса специалистов прикладной науки и менеджеризма, людей широких взглядов, дерзкого полета мысли, умения решать как производственные, так и социальные проблемы, которые встали перед Западом на рубеже девятнадцатого и двадцатого веков. Греческий и латинский языки уступали место физике, химии, биологии. К концу века получило популярность создание кафедр, специализирующихся на искусстве, литературе, музыке. В 1880 г. в Колумбийском университете был создан первый в Соединенных Штатах факультет политических наук.

Гражданская война оборвала зависимость США от европейских индустриальных центров, дала импульс развитию собственной промышленности. В год рождения Т. Рузвельта (1858) в Америке насчитывалось сто сорок тысяч промышленных предприятий, спустя десять лет их стало в два раза больше. К 1875 г. — через десять лет после первого литья в бессемеровском конвертере, осуществленного в штате Мичиган, в США было уже двенадцать сталелитейных заводов. Стальной магнат Э. Карнеги организовал в Питсбурге грандиозную компанию с капиталом в 700 тысяч долларов. Конкуренты яростно боролись за месторождения железной руды в Мичигане, строили конвертеры в Чикаго, Кливленде и Сент-Луисе. С середины 70-х годов изобретение холодильника и появление консервной промышленности дали толчок развитию скотоводства и вывели американскую мясную промышленность на мировой рынок. Эмблемы мясных консервов Свифта и Армура появились во всех уголках земли. Мелкий предприниматель, фермер и владелец мясной лавки были сбиты с ног одним ударом.

Полковник Э.Л. Дрейк пробил в Западной Пенсильвании первую нефтяную скважину. В 1865 г. первый нефтепровод вывел пенсильванскую нефть к пароходам, курсировавшим по реке Аллегани. В это же время создана нефтяная железнодорожная цистерна. Крекинг нефти быстро вырос в целую индустрию, центрами которой стали Кливленд и Питсбург. Основанная в 1870 г. молодым дельцом из Кливленда Джоном Рокфеллером «Стандарт ойл компани оф Огайо» стала быстро поглощать конкурентов. В этой борьбе не на жизнь, а на смерть велика была роль железнодорожных компаний, и Рокфеллер сумел создать синдикат железнодорожных и нефтяных дельцов, доставлявших к океану дешевую нефть.

Два главных процесса радикально изменили лицо Америки. Первый — развитие транспортных средств, второй — рост городов.

По окончании гражданской войны (1861 — 1865) в США было тридцать пять тысяч миль железнодорожных путей, их стоимость приближалась к миллиарду долларов. Семью годами позже железнодорожная сеть удвоилась. Дороги связали два океана, окончилась историческая глава о необозримости Америки. Экспрессы сократили многомесячный путь Переселенческих караванов до нескольких суток движения стальных поездов. Строительство трансконтинентальных магистралей — веха в американской истории. Что вызвало их к жизни? В Вашингтоне боялись, что удаленные и растущие штаты, не будучи связаны с центрами страны, последуют примеру Южной Конфедерации и выйдут из федерального союза. Религиозные деятели в свою очередь сокрушались по поводу падения нравов среди грубых, оторванных от церковной службы пионеров Запада, их заботил сбор средств с паствы. А банкиры Северо-Востока видели прячущиеся за Скалистыми горами доходы — и это предопределило судьбу дорог. Миллионы долларов соединились с тысячами безымянных тружеников, проложивших полотно магистралей через долины и горы, над реками и каньонами.

Одно из высших достижений XIX в. — трансконтинентальная дорога от Атлантики до Тихого океана — была создана за несколько лет. «Сентрал Пасифик» с запада и «Юнион Пасифик» с востока решили встретиться в Промонтори Пойнте, знаменуя победу над пространством. Со стороны Калифорнии ветку тянули восточные рабочие, более десяти тысяч китайских кули. Они пробивали тоннели, строили мосты через горные реки, обходили снежные лавины. Навстречу им через бескрайние засушливые прерии тянули ветку переселенцы из Европы, преимущественно ирландцы. Уже 10 мая 1869 г. телеграф передал во все более или менее крупные города: «Раз, два, три, сделано!» Трехтысячекилометровая трасса связала американский Восток и Запад. В считанные годы Америка покрылась плотной сетью железных дорог. Знай строители тех лет об автомобиле и шоссе, которые через полвека обрекут железнодорожные станции на запустение, возможно, накал страстей не был бы таким яростным. Но в те времена прогресс виделся в образе локомотива, прорезающего девственные прерии.

Вдоль главных магистралей выросли города, вытесняя поселения пионеров. Аграрные демократы правили в 1800 г. пятимиллионной страной, где лишь пять процентов населения жило в похожих на европейские городах. К 1875 г. в сорокамиллионных Соединенных Штатах города стали средоточием экономического богатства и политической мощи. Мегаполис Нью-Йорк с его миллионным (в 1870 г.) населением один имел больше жителей, чем все американские города эпохи Джефферсона. Небольшая двухэтажная Филадельфия периода континентальных конгрессов стала колоссальным семисотпятидесятитысячным Вавилоном. Еще недавно в деревянном Цинциннати лошади тонули в грязи, а теперь это был каменный гигант с населением в четверть миллиона.

Города восточного побережья становятся в эти годы подлинными посредниками общения Америки и Европы. Первый трансатлантический кабель был проложен в 1866 г. «Ассошиэйтед пресс» тотчас передала речь прусского короля, биржа узнала о стоимости ценных бумаг в Лондоне. Изобретаются телефон и печатная машинка. Их звуки вскоре станут самыми обычными среди городских шумов. Началась эра строительства мостов. Флагманом стал Бруклинский мост через Истривер. Для освоения Запада особое значение имели мосты через Миссури и Миссисипи. Канзас-Сити и Омаха гордились своими стальными великанами. Чикаго построил трехкилометровый тоннель под озером Мичиган. Нью-Йорк, однако, не потерпел конкуренции. Уже в 1867 г. здесь открылось движение по сабвею — поднятой на колонны городской железной дороге. Напрасны были жалобы коммерсантов (что шум разгонит покупателей), стенания ревнителей красоты, обличавших бездумное уродство, мольбы кебменов, видевших конец своей профессии. Сабвей имел поразительный успех, он разгрузил нью-йоркский даунтаун (центр города) и оказался экономически выгодным.