Чтение онлайн

Устойчиво держалось предубеждение американцев в отношении асфальта. Хотя Париж и Лондон восприняли его благожелательно, янки долго считали его дорогим удовольствием, предпочитая каменное покрытие. Зато Нью-Йорк, Филадельфия, Бостон и Чикаго могли похвалиться бетонными тротуарами. Однако более перспективным оказалось иное употребление этого материала. В 1870 г. первые здания из бетона выросли в городе Белвилл, штат Нью-Джерси. Оригиналы стали делать огромные окна — стеклянные витрины на первом этаже.

В год чикагской выставки (1893) архитекторы М. Салливэн и Д. Адлер образцами новых сооружений, «нанизанных» на стальной каркас, породили новое слово — «небоскреб». В архитектуре появилась формула: «Форма следует за функцией». Обстоятельства требовал и максимального использования полезной площади в центре городов, и новаторы-архитекторы создали конструкции, в которых вертикаль решительно преобладала над горизонталью.

Строители еще украшали верхушки новых могучих зданий элементами классической архитектуры, а входы в них стилизовали под порталы готических соборов, но публика уже не могла с улицы оценить поднебесного благолепия, главным становился силуэт, его устремленность вверх. Учившийся в конторе Адлера — Салливэна в 1890-е гг. молодой Фрэнк Райт скептически смотрел на неловкое украшательство бетонных громад. Его поражали необъятные возможности жидкого бетона, готового принять любые формы. Отлитые в бетоне здания Райта начала 1900-х гг. смотрятся как модерн и по сей день. Отныне не распростерший крылья орел, а рваный силуэт небоскребов стал символом Америки.

Быстрому расширению производства и его централизации способствовали стандартизация, поток, конвейер. Даже такие сугубо «индивидуальные» предметы, как обувь и одежда, впервые начинают изготовлять массово и без традиционных предварительных примерок. В результате лишь одно предприятие в Массачусетсе стало производить обуви больше, чем все тридцать тысяч парижских сапожников. Удивление заграничных путешественников вызывали груды одинаковой одежды по относительно дешевым ценам. Европе переход к стандартизации еще предстоял. В Америке же все встало на поток — от очков до роялей. Но были изобретения, значение которых резко вышло за рамки обыденного. В конце 1860-х гг. Дж. Пульман стал выпускать свои спальные вагоны, а компания Маккормика начала тысячами производить сельскохозяйственные машины. Центр инженерной мысли переместился в цеха заводов Нью-Йорка и Чикаго.

К концу девятнадцатого века страна заболела велосипедной лихорадкой. Завидным рекордом 1896 г. была доставка на велосипеде почты из Сан-Франциско в Нью-Йорк за одиннадцать дней — со скоростью трансконтинентального экспресса.

Входя в век безграничного индивидуализма и лихорадки накопления, Нью-Йорк периода Гражданской войны и последующих десятилетий стал тем, чем и остался поныне: лидером национального развития. В этом городе те, кто стал образцом преуспеяния, не прятались от соседей. Уильям Астор, о состоянии и земельных угодьях которого можно было говорить, лишь подняв к небу глаза, ежедневно появлялся в невзрачного вида одноэтажной конторе на Принс-стрит. Удачливому мультимиллионеру доставляло удовольствие пройтись мимо общественной библиотеки своего имени и других свидетельств «благодеяний», оказанных им городу. В хорошую погоду по аллеям Центрального парка неслись дрожки, и Нью-Йорк знал, что в руках возничего — Корнелиуса Вандербильта не только пара рысаков, но и сотни миль железных дорог. Третьим мультимиллионером Нью-Йорка был Александр Стюарт, владыка торговой сети. Его дом из мрамора на Пятой авеню долгие годы служил эталоном местного зодчества.

Сенатор от Индианы Альберт Беверидж призвал Америку услышать голос, зовущий к мировому могуществу. «Внутренние улучшения были главной чертой первого столетия нашего развития; владение другими землями и их развитие будет доминирующей чертой нашего второго столетия... Из всех народов Бог предназначил американский народ быть его избранной нацией для конечного похода (за завоевание мира. — А.У.) и возрождения мира. Это — божественная миссия Америки, она принесет нам все доходы, всю славу, все возможное человеческое счастье. Мы — опекуны мирового прогресса, хранители справедливого мира... Что скажет о нас история? Скажет ли она, что мы не оправдали высочайшего доверия, оставили дикость ее собственной участи, пустыню — знойным ветрам, забыли долг, отказались от славы, впали в скептицизм и растерялись? Или что мы твердо взяли руль, направляя самую гордую, самую чистую, самую способную расу истории, идущую благородным путем?.. Попросим же Господа отвратить нас от любви к мамоне и комфорту, портящими нашу кровь, чтобы нам хватило мужества пролить эту кровь за флаг и имперскую судьбу».

Главным событием XIX в. следует считать применение электрической энергии. Буржуазии в зените ее могущества мир казался прекрасным, а XIX в. — лучшим периодом в истории человечества. Как писал доктор Хиллс, «законы стали более справедливыми, музыка — более приятной, книги — умнее, в домах больше счастья... Сердце каждого становится одновременно и более справедливым и более мягким... ибо сегодня искусство, промышленность, изобретения, литература, знания и управление — все движется в триумфальной Христовой процессии вверх по холму славы». Нужна была трагическая, перевернувшая все буржуазное миропонимание Первая мировая война, чтобы еще более оценить девятнадцатый век, сопровождая его такими восхвалениями.

Впрочем, и тогда имелось достаточно пессимистов. Уильям Дженнингс Брайан полагал: «Увеличивающееся влияние богатства приведет к росту безразличия в отношении неотъемлемых прав человека». Президента Корнельского университета Шермана тревожило то, что в будущем «экзальтация, поклонение и погоня за деньгами станут главными благами жизни». Профсоюзный босс Сэмюэл Гомперс более всего боялся конкуренции заграничной дешевой рабочей силы. Многие полагали, что самая большая опасность будущего — алкоголь. Президент Йельского университета Хедли предостерегал прежде всего от индивидуализма, епископ Глочестерский — от «самовосхваляющего тщеславия», писатель А. Конан-Дойль от «несбалансированной, экзальтированной, погрязшей в сенсациях прессы». Многие боялись растущей искусственности человеческих отношений, и только епископ Кентерберийский на вопрос, какие беды он ждет в будущем, ответил: «Не имею ни малейшего представления».

В начале двадцатого века небоскребы еще не затмили дома человеческих пропорций, а мода не стремилась к экстравагантности. Джентльмены не изощрялись в нарядах. Безраздельно царили темные тона. Добротные ткани говорили о принадлежности к бомонду. Непременным атрибутом одежды была тугая, не терявшая форму шляпа «дерби». Плотно набитые ватой плечи пиджака подчеркивали мужественность. Белая рубашка венчалась предельно накрахмаленным тугим воротничком. Некоторое разнообразие вносил лишь галстук, но и здесь гамма цветов была ограничена «респектабельным» набором. Сезонности в одежде не существовало. Различались лишь повседневная одежда (всегда немного потертая) и — с иголочки — воскресная. Колебания моды не делали представителей одного круга разномастными. Игривость и легковесность не поощрялись. Джентльмены делали деньги и политику, уважали себя сами и требовали этого от других. Снобизм и высокомерие были отличительной чертой поведения высшего круга в отношении «массы». Между собой джентльмены держались гораздо более непринужденно, здесь называли друг друга уменьшительными именами и похлопывали по плечу.

Нет нации на Земле более гордой, чем англичане, для них все английское — первоклассное, остальное — паллиатив. Но посмотрим на сегодняшнего англичанина, завершившего викторианскую эпоху и вступившего в новый век. Его будят американские будильники фирмы «Ингерсол», он бреется американскими лезвиями «Жиллет», закрепляет прическу американским вазелином, завтракает пшенкой, фигами и кофе с американских полей и плантаций, одевается в рубашки американской фирмы «Арроу», едет на работу на трамвае, поставленном американской фирмой «Вестингауз», поднимается на американском лифте «Отис», включает лампочку «Эдисона» и расписывается американской ручкой «Уотермэн». Как несколько грустно шутили в Лондоне, «осталось только завезти в Ньюкасл американский уголь». Не столь уж и фантастично: американцы уже поставляли апельсины в Валенсию и пиво в Баварию.

В результате поток иностранной валюты буквально заполонил американские фондовые биржи; американских капиталов теперь хватало для того, чтобы купить Британию вместе с ее национальным долгом. Знамением времени были займы «Английского банка» на Уолл-стрите. Нью-Йорк перенимал у Лондона положение мировой финансовой столицы. В первый год двадцатого века валовой национальный продукт Соединенных Штатов Америки вдвое превосходил валовой продукт Германии и России. Американская экономика на 25 миллиардов долларов обходила ближайшего конкурента — Британию. И Америка все производила сама, она не зависела ни от кого в этом мире. Более того, ее продукция грозила затопить все рынки мира. Как сказал стальной магнат Эндрю Карнеги, «нация, которая производит самую дешевую сталь в мире, может поставить на колени всех». Страна производила более половины нефти, пшеницы, меди и хлопка мира. Треть стали, железа, золота и серебра.

Страна преображалась. Частью пейзажа прерий стали огромные элеваторы, заменившие ветхие амбары прошлого. Грязь распутиц отступила перед свежеположенным асфальтом новых дорог. Электрический свет и ночью освещал новые кирпичные дома американцев. В целом нация физически была более здоровой, чем предшествующие поколения. Было изобретено производство искусственного льда, пастеризация молока, отопление домов. В Америке уже тогда было больше врачей и медсестер на тысячу человек населения, чем в Европе. В отличие от других стран в Соединенных Штатах любили ледяную воду, постоянно жевали жевательную резинку и всем видам спорта предпочитали бейсбол — игру, требовавшую быстрой умственной и физической реакции. Среди развлечений царил покер — карточная игра, требовавшая немалого психологического умения.