Чтение онлайн

«Фадейкин — толковый мужик, жаль, что он так рано умер! — сожалеет Ботян. — У нас хорошие результаты были. И сама работа была интересная…»

Отделом, в котором он тогда служил, руководил Мариус Арамович Юзбашян. [351] С Алексеем Николаевичем его сблизило, во-первых, то, что в 1944–1945 годах Мариус Арамович также находился за линией фронта, был заместителем командира партизанского отряда. Точнее — оперативной группы. Потом работал в территориальных органах госбезопасности, после чего приехал в представительство и в 1967 году возглавил отдел. Во-вторых, Юзбашяна и Ботяна сдружило то, что оба они были просто отчаянными волейболистами.

«Мы как-то очень сильно сблизились благодаря спорту, — вспоминает Михаил Петрович. — Волейбольную нашу команду возглавлял Мариус Арамович. Коллектив у нас был сильный, который, в том числе, участвовал и в соревнованиях с «друзьями», то есть с сотрудниками немецких спецслужб. Мы то в Дрезден ездили, то в Лейпциг, то здесь, в Берлине, время от времени играли. Было правило: каждую среду хоть умри, но… Если ты начальнику отдела говоришь, что не можешь пойти на волейбол, потому что занят по работе, то он говорил: «Как же ты планируешь свою работу, если знаешь, что в среду у нас волейбол?».

Говорят, что Юзбашян здорово «подыгрывал» Ботяну — не на волейбольной площадке, а в службе. Ну и что плохого? Думается, он был этого достоин. И вообще о работе разведчика, особенно — о её результатах, судить очень сложно.

Герой Советского Союза Эвальд Григорьевич Козлов говорил так:

«В нашем деле задавать лишние вопросы было просто неприлично. И обстановка конспирации была жёсткая: когда ты приходишь в кабинет к своему другу-товарищу, то он обязательно закроет папку с документами, с которыми работал. Но всё воспринималось как должное…»

Оно понятно: никто в нашей жизни не застрахован от предательства, от измены и вообще от каких-то чрезвычайных обстоятельств.

Между тем чрезвычайные обстоятельства не заставили себя долго ждать.

Вот что писал в своих воспоминаниях Маркус Вольф:

«1968 год был отмечен в США, во Франции и в Федеративной республике кульминацией студенческих волнений и движений протеста…

В начале 1968 года студенческие волнения в странах Запада приняли драматические формы. Это занимало моё внимание гораздо сильнее, нежели события у наших восточных и западных соседей, поэтому я и осознал критическое обострение ситуации в Чехословакии относительно поздно.

Годом раньше, во время государственного визита шаха Реза Пехлеви в Западный Берлин, полицейским был убит студент Бенно Онезорг, [352] что вызвало волну возмущений в западногерманских университетах. Едва она спала, как весной 1968 года неонацист совершил покушение на одного из лидеров внепарламентской оппозиции Руди Дучке, и за этим последовали новые волнения.

Восстание студентов во Франции дошло до уличных боёв с полицией. Профсоюзы объявили забастовку солидарности, имевшую следствием массовое стачечное движение. Рабочие и студенты занимали предприятия.

Для целого поколения события 1968 года являются историческим рубежом. Протест против дальнейшей эскалации вьетнамской войны перерос в выступления против существующих властей. Движение протеста в Федеративной республике вылилось в политическое противоборство с целью воспрепятствовать принятию бундестагом чрезвычайных законов…» [353]

Примерно такую же оценку обстановки дал и Герой Советского Союза генерал-майор Геннадий Николаевич Зайцев, легендарный (ну никуда от этого слова не деться, ибо речь идёт именно о таких людях!) командир легендарной группы «Альфа»:

«То был год, когда в разделённом Вьетнаме американцы пытались любой ценой добиться коренного перелома в затянувшейся войне, используя всю мощь своей армии, включая напалм, — однако им это, как известно, не удалось.

То был год, когда буржуазную Европу охватили бурные события, названные студенческой революцией 1968 года, прокатившейся по многим странам. У всех на устах был «Красный май» в Париже, где бунтовала не только молодёжь, но поднялась на дыбы буквально вся Франция…» [354]

Остаётся только удивляться тому, что именно в это время началась так называемая «Пражская весна» (или же «события в Чехословакии»), вызвавшая как по мановению дирижёрской палочки возмущение «прогрессивной общественности» в различных уголках земли. Тут же поугасли студенческие волнения, гораздо тише стали протесты против войны во Вьетнаме. Получился прямо-таки какой-то подарок судьбы — а может, прекрасно спланированная акция каких-то спецслужб? Скорее всего, этого мы никогда не узнаем…

Не будем, однако, давать политических оценок, в данном случае это не наша задача, но постараемся очертить ту обстановку, на фоне которой пришлось действовать нашему герою. Представить такую картину помогут нам воспоминания свидетелей и участников событий.

«На первый взгляд всё происходившее в Чехословакии было правильно и даже где-то красиво, — вспоминает генерал-майор Ефим Гордеевич Чикулаев, который в 1968 году был капитаном, старшим оперуполномоченным особого отдела КГБ СССР по 19-й мотострелковой дивизии, дислоцировавшейся в Группе советских войск в Германии. — В январе 1968 года первым секретарём ЦК Чехословацкой компартии стал Александр Дубчек, который объявил курс на решение экономических проблем. Потом чешское руководство перешло к либерализации в политическом плане: в частности, была декларирована свобода слова, которая вскоре вылилась в оголтелую критику КПЧ, требование роспуска органов безопасности и другие аналогичные решения. В общем, свобода была «односторонней» и имела очень чёткую антигосударственную, антикоммунистическую направленность. Реально, это была идеологическая обработка населения. И вот на этой волне к власти в стране фактически пришли правые: в апреле было сформировано новое правительство во главе с Черником. Вскоре «либералы» начали переходить от слов к делу, и чем дальше — тем решительнее. Под разными предлогами из всех государственных органов, в том числе — из госбезопасности, органов внутренних дел, контрразведки — было уволено порядка 300 тысяч человек, в основном тех, которые смотрели на восток, то бишь на Москву. Был ликвидирован Чехословацкий союз молодёжи. А вскоре уже дошло до лозунгов: «Тащи на виселицу всех, кто сотрудничает с русскими!»…»

Руководитель восточногерманской разведки писал примерно то же самое:

«Прочитав первые речи Дубчека, я остолбенел. Провозглашение «нового курса» с целью осуществления демократических реформ выражало именно то, чего ждали многие в ГДР. Но очень скоро рядом с Дубчеком стали появляться новые имена, и эти люди выдвигали требования, шедшие гораздо дальше его призывов. Это, как и студенческие беспорядки, о которых сообщалось из Варшавы, напоминало ход событий в Венгрии в 1956 году». [355]

Генерал-майор Зайцев вспоминает о материалах, впоследствии оказавшихся в руках советской госбезопасности: «В документе «Запись для председателя правительства Черника» содержатся сведения о том, что министр внутренних дел Й. Павел и заведующий отделом ЦК КПЧ генерал Прхлик «подготовили проект создания руководящего центра, который должен взять всю государственную власть в свои руки во время политической напряжённости в стране». Там же говорилось и об осуществлении «превентивных мер безопасности, направленных против выступления консервативных сил, включая создание трудовых лагерей». Иначе говоря, в стране проводилась скрытая, но вполне реальная подготовка к созданию концлагерей, куда должны были быть упрятаны все оппозиционные режиму «с человеческим лицом» силы». [356]