Чтение онлайн

Вспомнилось, как стояли в шулерском притоне, когда Тимофей, вскрыв главную дверцу изящного белого бюро-кабинета, расписанного сценами из китайской жизни, добыл эту кучу векселей. Шварц уже и тогда прямо сказал - нужны-де осведомители в высшем свете. Но, видя брезгливое отношение начальство к сему вопросу, не настаивал.

Вдруг в памяти прозвучало слово.

–  Фи-фи-ология… - повторил его Архаров. Да, именно так. Умение пользоваться людьми и своевременностью. Искусство существительное. Из прилагательных же наиважнейшие - искусство терпеливо сидеть в засаде и искусство ловить случай за шиворот!

Архаров расхохотался. Он сейчас именно сидел в засаде - то есть предавался искусству второстепенному, прилагательному. Он ждал, пока положение сделается определенным - или самозванец будет схвачен, или же вытворит нечто опасное.

Природная его осторожность подсказывала: затишье - ненадолго. И он был не настолько стар, чтобы далее испытывать свое долготерпение. В тридцать два года сия наука будет посложнее любой фифиологии.

–  Итак, - вытаскивая бумажки все разом и приготовившись их раскладывать, сказал Архаров.
– Что требуется? Требуются пугливые дуралеи…

Дуралеями, на его взгляд, были все, кто подписал сии бумажонки. Но не все годились для осведомительской службы. Иной скорее бы удавился, чем таким манером послужил отечеству. Этих Архаров отложил отдельно - и задумался…

Он вспомнил, как отправил сдуру Терезе Виллье векселя графа Ховрина. Воспоминание было не из любезных. И, кстати, до сих пор на Пречистенке в кабинете хранился тот мешок с деньгами, что так диковинно переходил из рук в руки. Архаров вспомнил чудака Устина, усмехнулся - Устин, небось, уже до полной святости домолился, надо бы узнать, в какой обители спасается, и хоть послать ему туда припасов, дураку…

Странно все складывалось вокруг Архарова. Вот ведь Федька - все Рязанское подворье знает, что беззаветно влюблен в девицу Пухову, на ней свет клином сошелся. Вот ведь Клаварош - заполучила его Марфа, он и доволен… был доволен… Вот ведь Устин - этому вообще баба не нужна, он о них и думать не станет, у него божественное на уме… Вот ведь Шварц - что-то такое говорили, вроде он со вдовой живет, у кого комнату нанимает… Вот ведь Демка - за что его только бабы любят?…

Каждый как-то устраивается по этой части, каждый находит некое нужное его душе равновесие. Один господин обер-полицмейстер посадил себе в голову вздор и делает дурачества. А вот того, за что получает немалое жалование, не делает. До сих пор не изловлен кавалер де Берни, бесследно пропали князь Горелов-копыто и юный граф Михайла Ховрин. Эти-то, князь и граф, могли, несколько отсидевшись в подмосковных, разведать, что никто из знатных посетителей притона не пострадал, да и вернуться. А кавалера упустили, сдается, навеки…

Но князь Горелов-копыто, кажись, опять объявился.

Архаров вспомнил Федьку и несуразный рассказ о том, как девица Пухова с кем-то подралась в карете.

Но ежели вдуматься - на что князю Горелову девица Пухова? На что он ей - понятно: станет княгиней, будет принята при дворе. А она - ему?

Что у нее за знатная родня такая, ради коей князь готов жениться на девице с попорченной репутацией? И нельзя ли, сообразив насчет родни, таким образом поставить ловушку на князя? Ведь не странно ли - как пропал чуть ли не год назад, так и по сей день не объявился! Чем же это он занимался, бросив свой московский дом, привычные занятия и развлечения? А ежели девица Пухова сейчас в Москве, да еще с князем Гореловым, то, выходит, они все же повенчались? Девица, конечно, отчаянная, да ведь одно дело - тайком сбежать к жениху, другое - открыто поселиться с мужчиной. И никакая знатная родня бы ей подобной эскапады не позволила. Но старая княжна не утерпела бы, похвасталась бы замужеством воспитанницы, рассказала бы про венчание - неблагодарной свиньей нужно быть невесте, чтобы не пригласить на такое торжество свою воспитательницу…

Федькина тревога, похоже, имела основания.

Архаров перебирал листки, рассматривал подписи, а в голове у него выстраивался план действий. И весьма решительных действий. Когда он добрался до векселей недоросля Вельяминова, то уже знал - дело о шулерском притоне будет иметь продолжение. Князь Волконский, поди, о нем забыл, да и не обо всем следует докладывать градоначальнику.

А коли довести до конца - хоть не стыдно будет перед старым пройдохой Каином.

–  Эй, есть кто живой?
– заорал Архаров.

Живым в коридоре был Харитошка-Яман.

–  Особняк Ховриных в Зарядье знаешь?
– спросил Архаров.

–  Как не знать, ваша милость.

–  Беги туда, разберись - когда в последний раз молодого графа Михайлу видели. А коли он там сейчас обретается - так не бывал ли у Ховриных гость, князь Горелов-копыто. Может, он и по сей день там обретается. И коли князь там бывал - то один ли, или с дамой. Пошел.

Когда Харитон убрался, Архаров удовлетворенно подумал, что поступил на удивление правильно. Ну кто такой, в самом деле, этот Михайла Ховрин? Недоросль вроде Вельяминова, может, годом или двумя его старше, службы даже не нюхал, московское дитятко… Какого черта его беречь? На том лишь шатком основании, что…

Нет для такой дури оснований. Нет. И более никогда не будет.

Наконец день кончился, Архаров отправился домой.

Левушка навстречу не вышел, он был у Анюты, которую навестили какие-то дальние родственницы. Ну и ладно, что не вышел, подумал Архаров, которому более всего хотелось сейчас одиночества. Он поднялся в свои покои, переоделся в домашнее, Никодимка распустил и расчесал ему волосы, переплел косицу.

–  Ты давно в последний раз в Марфы был?
– спросил Архаров.

–  Давно, зимой, поди, - отвечал камердинер.

–  До того, как Каин объявился, или после того?

Про явление бывшего Марфиного сожителя Никодимка знал и, помнится, отметил это событие так:

–  Ну вот и на эту сатану нашлась управа…

–  До того, ваша милость. На Масленицу, на блины звала.

–  Слушай, дармоед, она ведь и тебе про Каина сказки сказывала. Как, ты полагаешь, она к нему на деле относится? Точно ли его боится?

–  А как не бояться, когда он ее оставил свое добро охранять, а она иное продала, деньги в оборот пустила, иное дочери отдала? Опять же - с кем только не жила! Меня ей, вишь, мало было, христианского детинушки, - нехристь-француз полюбился!
– в который уж раз пожаловался Никодимка.

–  Неужто никого из старых товарищей не оставил за ней присмотреть?

–  За ней присмотришь! Она самого Камчатку ухватом из дома выставила, на все Зарядье крик подняла.

–  Какого еще Камчатку?

Никодимка заткнулся.

–  Коли начал, так продолжай.

–  Так у этого чертова Ивана Ивановича незабвенного два лучших дружка были, Камчатка да Мохнатый. Потом, как его в Сибирь сослали, оба куда-то подевались. А я-то знаю, что на Москве остались и тайно проживают.

–  Ты их в лицо знаешь?

–  Камчатку видывал, - неохотно признался Никодимка.

–  Когда, где? У Марфы, что ли?

–  Нет, ваши милости… Мне Машка показала. Бабу Марфа при себе держала, того самого блядского разбору, она много чего при Марфе повидала. Она меня на торг взяла, потом к Покрову зашли, она Богородице свечку поставила, я Никодиму-праведнику, память второго августа, она и говорит тихонько: глянь-ка, жив еще, черт колченогий… Это она Камчатку заметила, тоже кому-то, видать, свечку ставил. Глянь-ка, говорит, мы-то думали, он деру дал, а он где-то прячется… и как Марфа его ухватом выставляла, рассказала…