Подметный манифест
Шрифт:
– Имай вора!
– услышал он медвежий рев слева, и кто-то шустро цапнул его за ворот шлафрока.
Архаров обухом левого кулака приласкал этого незримого благодетеля и тогда лишь был освещен двумя свечками, которые торчали из подсвечника, а подсвечник возвышался над сенями в руке выездного лакея Ивана, верзилы замечательного - Архаров был ему едва по плечо. Вокруг Ивана теснилась прочая дворня.
Первым делом обер-полицмейстер обернулся глянуть - кого это он так славно угостил. Возле стенки, ощупывая щеку, стоял повар Потап.
– Ахти мне, барин! Жив, цел!
– взвился торжествующий женский голос. Судя по его силе и радости, это могла быть только прачка Настасья. И, наконец, пред архаровским взором предстал Меркурий Иванович, тоже в шлафроке распояской и с обнаженной шпагой.
– Не ори, дура!
– коротко приказал обер-полицмейстер.
– Что там у вас стряслось?
– Немец пропал!
– отвечал Меркурий Иванович.
– Какой немец?
– Да один у нас немец!
– Говори внятно!
– и Архаров, не в силах еще поверить, что парализованный исчез, пошел к его каморке. Меркурий Иванович поспешил следом, за ним - Настасья, не выпускающая из рук паркетную щетку, за Настасьей - привратник Тихон, за Тихоном - истопник Михей, за Михеем - Иван с двусвечником.
В иное время Архаров бы задумался, как вышло, что Настасья оказалась в сражении вместе с мужиками, в то время, как ее товарки, спящие вместе с ней в девичьей, Иринка и Аксинья, даже не высунулись. И додумался бы до того, что либо Тихон, либо Иван сманил прачку побаловаться в тихом уголке. Но сейчас было не до амуров. Потому что немец из каморки действительно исчез. Да и не один - вместе с одеялом…
– Прелестно, - сказал Архаров.
– По дому бродят какие-то злоумышленники, каким бесом они сюда забрались? Тишка! Твоя дурость?! Ты двери запирать разучился? С утра пойдешь, сукин сын, в полицейскую контору, скажешь Шварцу - велено с тебя шкуру спустить!
– Ваша милость, батюшка, не виноват, Христом-Богом - не виноват!
– завопил привратник, падая на колени, и тут же вся дворня коленками об пол грянулась.
– А второго Никодимку к Шварцу отправлю!
– продолжал, не обращая внимания на Тихонов ужас, Архаров.
– Не погляжу, что он вольный! Мещанин московский, конем его мать! Диво, что меня самого из постели не вынесли!
– Так он же сам ушел!
– воскликнула Настасья.
– Как это - сам ушел?! Что ты врешь?!
– Не вру, батюшка-барин, как Бог свят - сам ушел!
– Так он, по-твоему, притворялся, будто двинуться не может?
– недоверчиво спросил Архаров, а дворня тихонько перевела дух - кажись, грозу пронесло…
Настасья подползла к барину поближе. В иное время она и на архаровской постели вольготно раскидывалась, но сейчас была всего лишь крепостной девкой - и разницу в поведении прекрасно разумела.
– Притворялся, уж неделю, как притворялся, - подтвердила она.
Настасья ходила за обездвиженным, уж ей-то было виднее - так подумал Архаров, но приказывать встать с колен не стал.
– Знала, а не сказала?
– сурово спросил он.
– Так батюшка-барин! Матвей Ильич его смотрел, сказывал - его уже сажать можно, дед Кукша его трогал - сказывал, может, через месяц с постели встанет, что я против них-то? Как они порешили - так, выходит, и есть…
– Дура ты, баба, - и Архаров собрался уже расспрашивать о признаках, по которым прачка определила способность немца к хождению, но ему помешали.
– Ваши милости! Николаи Петровичи!
– раздался заполошный вопль, а одновременно с ним - топот.
– Ваши милости! Караул! Вставайте все! Ваши милости!…
– Сыскался, - хмуро сказал Архаров и, растолкав коленопреклоненную дворню, вышел из опустевшей каморки. Иван на коленях пополз следом, вздымая над головой двусвечник.
Никодимка выскочил из-за угла, попытался остановиться, сделал курбет, достойный венской школы конной езды, и едва не грохнулся к архаровским ногам, выронив что-то длинное, тяжелое, судя по звяку - железное.
– Ваши милости!… Вот же сволочи!… И ваших милостей туфельки… Ахти мне! Господи-Иисусе, услышал мои молитвы!
– Стой, подлая тварь, стой!
– донеслось издали.
– Стой, говорю!
– Слава те Господи!
– продолжал выкликать, глядя на Архарова изумленными глазами Никодимка.
– спас, сохранил, Господи, чудо!
Дворня же окаменела, решительно ничего не понимая.
– Попался!
– с таким отчаянным криком подбежавший Левушка схватил Никодимку за шиворот левой рукой, правой же поднес к его горлу обнаженную шпагу.
– Проснись, Тучков. Своих-то не режь, - посоветовал юному другу Архаров.
– А тебя, дармоеда, нелегкая где носит?
– Ахти мне!
– вытаращившись на него, и совершенно не замечая Левушкиного присутствия, отвечал Никодимка.
– Ваши милости! Слава те Господи!
Похоже было, что камердинер спятил.
Левушка, опустив шпагу, оглядывал полуодетое население архаровского особняка с большим недоверием, готовый бежать, рубить и колоть по первому же сомнительному поводу.
Архаров наконец отбросил пустой подсвечник, взял Никодимку за плечи и как следует потряс - до зубовного треска. Тогда лишь камердинер несколько опомнился.
– А вы чего, дурачье, встали!
– вдруг заорал он на дворню.
– Бегите скорее, я там немцев убил!
– Огня!
– отпустив Никодимку, приказал Архаров.
– Живо! А ну, веди, показывай, кого ты там убил!
Камердинер выхватил у Ивана двусвечник и понесся вперед, оберегая огоньки ладонью.
Архаровский особняк до сих пор не был обжит окончательно. В третьем жилье несколько комнат Архаров уже распорядился обставить, в них часто ночевали полицейские, второе жилье тоже уже кое-как походило на покои человека зажиточного и светского, но в первом жилье правого крыла особняка пока не было ничего путного - Архаров просто не мог придумать, на что бы эти помещения употребить. Туда-то и повел всех Никодимка, довольно бессвязно рассказывая о своих похождениях.
Он проснулся от шума внизу. Насчет шума у него было особое подозрение - от кого-то он слыхал, что будто бы Настасья завела по соседству кавалера и приучила его залезать через окошко. Ему такие амурные проказы не понравились потому, что они не понравились бы их милостям Николаям Петровичам (камердинер несколько раз заставал Настасью в господской спальне), поэтому он поспешил вниз - дать кавалеру по дурной башке чем-нибудь тяжелым, а Настасью назвать блядью и пригрозить, что обо всем узнает барин.