Чтение онлайн

Так случилось, например, с прославленным испытателем Виктором Шкуратом.

За свою короткую летную жизнь он дважды садился вынужденно на лед, спасая людей и машину. А спасти машину — значит дать возможность разобраться в причинах, приведших к отказу…

И снова рвался в небо!

Аргунов близко знал этого бойкого чернявого человека, некоторое время ему посчастливилось даже летать вместе с Виктором. Знал Андрей и Гарнаева, и Гудкова. И вот их уже нет…

Но, теряя друзей по крылу, Аргунов никогда не раскаивался в том, что он избрал своим ремеслом испытание самолетов, лишь становился более собранным и внимательным в полете. А Волчка этому не научил…

И вот началось собрание.

Пришли все: и члены аварийной комиссии, и администрация завода, и представители заказчика, и, конечно, испытатели. Не было только Волчка.

Прозевал, прозевал я его, запоздало сокрушался Аргунов. А ведь в нем был заложен талант исследователя. Талант? Да, именно талант, только еще не раскрывшийся, мечущийся. Каждый испытательный полет — поиск. И Валеру отличала именно эта черта поиска, хотя иной раз он и срывался, за что в конце концов и поплатился. Его надо было вовремя одернуть, поставить на место…

Правда, тут было и другое. Индустрия производства порой настолько безжалостна…

План, план, план. Надо, надо, надо.

Струев тоже откалывал номера, да такие, за которые его следовало бы отстранить от полетов и взгреть как следует. Его и отстраняли, но, когда план прижимал, снова допускали к полетам. Ограничивались словами, полумерами.

Волчок, понятно, все видел и, как старательный ученик, быстро усваивал: раз Струеву все сходило с рук, почему ему не сойдет? Зато весь на виду. Ахтунг, ахтунг, в воздухе — Волчок!

Не чересчур ли рано он попытался взять быка за рога?

Аргунов понимал, что дело не в ошибке. Волчок был слишком пилотажным летчиком, чтобы допустить на петле грубую ошибку. Тут таилась какая-то другая причина. Но какая?

На пилотаже машина вела себя не совсем понятно: скольжение, более задняя центровка — все это и создало предпосылку для срыва машины в штопор. Возможно, так оно и случилось. Но даже если Волчок и допустил ошибку на пилотаже, то грош цена боевому самолету, если он такой «строгий». В строевой части ведь на нем придется летать не испытателям, а рядовым летчикам.

Теперь что скажет комиссия!

Все затаенно ждали, а пожилой, с аккуратной бородкой человек неторопливо раскладывал на столе бумаги.

Это был председатель комиссии Климов. Перед ним лежал протокол комиссии, но читать он не стал, а заговорил ровным, чуть глуховатым, бесстрастным голосом:

— Расследование обстоятельств аварии мы провели довольно быстро и, я бы сказал, успешно. Сохранились остатки самолета и, что самое главное, самописец. Ценные показания дали и очевидцы. Самолет прошел на высоте пятьдесят метров со скоростью девятьсот тридцать километров в час и пошел на петлю. В верхней точке фигуры у него была зафиксирована скорость четыреста двадцать пять километров в час. Затем самолет сделал левую полубочку и вошел в плоский штопор. В верхней точке петли зафиксирован повышенный коэффициент подъемной силы, значит, испытатель перетянул ручку управления, и это явилось причиной попадания на закритический режим. За две с половиной секунды до столкновения с землей двигателю были даны полные обороты, и на высоте сорок метров летчик катапультировался. Комиссией установлено, что отказа в работе материальной части не было. Причина аварии — ошибка летчика в технике пилотирования.

«Вон оно что, перетянул ручку», — пронеслось в голове Аргунова.

А Климов продолжал:

— Сопутствующие причины: организация летной работы на ЛИС поставлена недостаточно четко, а дисциплина полета оставляет желать лучшего. Самолет совсем новый, мало знакомый даже испытателям конструкторского бюро, а летчики завода выделывают на нем выкрутасы. Отмечаю полную несостоятельность руководителя полетов Денисюка. Кроме того, летно-испытательный комплекс не отвечает требованиям документов, летная служба захирела, авария, таким образом, уже назревала.

Потом один за другим выступали представители служб, высказывая наболевшее.

— Мне кажется, нас должен насторожить сам самолет, — сказал главный инженер завода. — Где-то недоработочка чисто конструкторского порядка. В этом еще разобраться надо…

— В случившемся есть доля вины и моей группы, — признался начальник летно-эксплуатационной группы. — Я, как начальник, не вошел в контакт с испытателями. Также бездействовал и методический совет.

Несколько раз поднимал руку Суматохин, пока ему не дали слова.

— Руководитель полетов? — с места в карьер начал он. — Нашли-таки стрелочника! Но ведь не он делает погоду на ЛИС! Ему, как ни странно, у нас отвели роль диспетчера: он дает только взлет-посадку. Всем же остальным напропалую командует Востриков. «На старт!» — и поехали. Нет ли, есть ли погода… И еще: раз самолет сорвался в штопор при скорости четыреста двадцать пять километров в час, то возникает вопрос: почему? На прежнем самолете я в верхней точке петли видел скорость двести — и ничего, самолет прощал. Я лично считаю, что первопричиной срыва все-таки является более задняя центровка, не гарантирующая безопасности пилотажа вообще…

«Да, вероятно, машина запущена в серию поспешно, а возможно, и преждевременно. И вот она, первая горькая ягода», — думал Андрей.

— Кто еще хочет высказаться? — обратился к присутствующим Климов.

— Я скажу.

Откровенно говоря, Андрей не хотел выступать. Он еще не совсем разобрался в случившемся, но знал и другое: как старший летчик-испытатель, он больше всех ответствен за своих товарищей, и эти товарищи ждали теперь его слова.

— Во-первых, я хочу быть правильно понятым. В том, что случилось, больше всего виноват я. Но… — он помолчал и долгим взглядом обвел всех присутствующих, как бы привлекая особое внимание к тому, что он сейчас скажет, — мы, испытатели, уже не раз заявляли: машина сырая. К кому, как не к летчикам, надо в первую очередь прислушиваться? Так нет же — давай, давай… Конечно, мы все понимаем: план. Но и план надо выполнять разумно. Я не оправдываю Валеру, простите, Волка. Валера молод. Его бы предостеречь от бесшабашности, что, впрочем, я и пытался сделать. Да, видимо, плохо пытался. — Он выразительно посмотрел на Вострикова, и тот съежился под его колючим взглядом. — Впрочем, — добавил Аргунов, — я не оправдываю и себя. В общем, моя вина. — Он сел.

Слово взял директор завода Георгий Афанасьевич Копытин. Грузно поднявшись, ои заговорил властно, с нескрываемым раздражением:

— Поймите и меня правильно. Разговор идет не об экономических делах, хотя машина стоит немало. Расследованием установлен ряд кричащих безобразий в летной службе. В частности, беззубость руководителя полетов. И не только руководителя полетов! — Копытин бросил взгляд на Аргунова. — Нам, товарищи начальники, следует занять по отношению к конструкторскому бюро более твердую позицию. Но вместе с тем мы не должны впадать в панику, мы всегда связаны с риском, такая наша работа.

Он передохнул и поочередно поглядел на всех, будто оценивая, правильно ли поняли его.

— Вот тут выступал Суматохин, — продолжал он. — Возможно, он прав — центровка на самолете действительно несколько смещена назад. Но об этом знают в конструкторском бюро, они, естественно, уже предпринимают кое-какие меры. Искусственно утяжеляют носовую часть самолета. Но это не выход из положения, нельзя возить на самолете бесполезный груз. Во многом прав и шеф испытателей Аргунов, но теперь это уже звучит запоздалым эхом. В общем, выводы. Приказом по заводу за проявленную бездеятельность руководителя полетов Денисюка с занимаемой должности снять и впредь на ответственные посты не назначать. Заместителем начальника ЛИС по летной части вместо Андрея Николаевича Аргунова назначить… — он наклонился к Вострикову.