Чтение онлайн

– Ну, ты подумай, сестрица, кому я такой нужен?
– спрашивал он. Пуговицу на штанах застегнуть не могу!

– Да ты не стесняйся, ты гордись. Разве это все ты даром отдал? За Родину же!
– убеждала его сестра.
– Ты еще жить будешь, и счастье будет. Ты не бойся. Врачи что ни то придумают. Не может быть, чтобы не придумали. Ведь таких-то, как ты, тыщи! Не могут же их забыть вот так. Не-е-ет! Не должно быть!

– Пока придумают, и жизнь пройдет.

– Не пройдет, не беспокойся. Приедешь домой, женишься, дети пойдут.

– Да как жениться-то? Кто за меня пойдет?

– А что? Ты парень хороший. Вот я бы и то с удовольствием.

– Смеешься, сестра. Нехорошо смеяться.

– А что? И пошла бы. Сейчас, сам понимаешь, нельзя. Вот кончится война...

Сестра вздохнула и заговорила совсем тихо:

– Сегодня вышла из вагона. Смотрю: санитарный из Сталинграда. Раненые говорят, что немцы к Волге вышли.

– Не может быть?
– возмутился солдат, - А как же приказ Сталина: ни шагу назад?! Да что они там, совсем уже?!

Сестра зашикала на него:

– Тихо: разбудишь всех. Не надо об этом говорить. Видишь, почти все домой едут: по всей России разнесут.

"Так вот оно что!
– подумал я с ужасом.
– Уже полтора года идет война, неужели напрасно все?"

Меня снова начало знобить, и я лишь усилием воли еще держался на поверхности уплывающего сознания.

– Как твоя станция называется?
– спросила сестра.

Солдат ответил. Я даже не слышал о существовании такой.

– Если надумаешь, приезжай. Спроси Колю Мохова. Там меня все знают.

– Ладно. Только ты не женись. Не торопись пока. Не каждая такое вынесет. А я за тобой ходила бы как за ребенком.

– Так ведь одной жалости-то мало. Я ведь какой-никакой, а все-таки человек!

– Да ты что?!
– вскрикнула сестра.

– А вот то! Была у меня одна на примете. Так ведь не уважала. Несерьезным человеком считала. Знаешь, подраться любил, подсмеяться над кем-нибудь. Пришел я к ней попрощаться, так она мне, эта любовь без взаимности, говорит: "Тебе, - говорит, - хулигану экому, война-то впору как раз. Она, - говорит, - война-то, тебе как раз по размеру подходит. Может, дескать, там посмирнее будешь..."

– Да это она любя говорила, - успокаивает солдата сестра.

– Не-е-ет, подумай, сестрица, когда обе руки были, так и то не уважала.

– А вот такого возьмет и полюбит, - воскликнула сестра.
– Вот как я!

Их любовь сопровождала меня еще долго. Сестра целовала его и тихо смеялась, а он беззвучно всхлипывал.

– Да ты обоими, не бойся!

– Как я тебя обойму, когда рук-то нет?!

Какое-то мрачное здание вокзала было последнее, что я видел в эту ночь.

Засыпая, я ощутил сотрясение полки - безрукий солдат взбирался к себе, напевая под нос:

– А если смер-ти, то мгнове-енной, а если раны, неболь-шой.

Утром, посмотрев на багажную полку, я увидел только свисавший с нее угол окровавленного матраца. Солдат, оказывается, уже сошел с поезда на своей станции,

Стало грустно. Как всегда, болела голова, и тело казалось чужим.

На маленькой станции - не то Чижи, не то Стрижи - из вагона уходил старший лейтенант, подчистую списанный с военной службы. Он непривычно гремел костылями, был возбужден, к каждому подходил и что-нибудь говорил:

– Ну, прощайте, братцы!

– Прощайте, кто тут с Северо-Западного!

– Не поминайте лихом!

– Прощай, Северо-Западный!

Потом подошел ко мне, подтянулся на сильных руках, чтобы увидеть мое лицо, сказал:

– Ну, прощайте, товарищ капитан. Даст бог, довезут.

Контуженый бухгалтер заверил его снизу:

– Довезем, товарищ старший лейтенант. Не бес... не бес-спокойтесь. Д-д-довезем!

Старший лейтенант ушел. Поезд остановился. Голос лесничего раздался где-то около уха:

– Ничего, товарищ капитан, уже совсем недалеко. Дотянем. Вы только надежду не теряйте.

Он вздохнул тяжело, с клокотаньем и свистом:

– Еще все будет, товарищ капитан! И хорошего еще много будет, и красивого. Я вот тоже думал, что все кончилось. Понимаете, дышать нечем, воздуху не хватает. А сегодня во сне видел жасмин. Целое дерево. И дух от него такой, что сердце от радости разорваться готово, будто дышу легко и сказку какую-то мне мама рассказывает. Представьте себе, проснулся так, словно я заново родился, и вся жизнь еще впереди.

Я почувствовал, как из левого глаза набежала и поползла по переносице крупная соленая слеза. Не было сил смахнуть ее. Но вспыхнула радость: дыхание стало глубоким. Я испытывал не только небывалое облегчение, но и забытое блаженство исстрадавшегося человека.

ЗА ПАРТБИЛЕТОМ

Нам эти высоты нужно было взять позарез. С них просматривали и прицельно обстреливали не наши боевые порядки, но и железную дорогу, которая в тылу только что была восстановлена и пущена.

Еще до рассвета, накопившись у подножия для атаки, мы с тревогой разглядывали гору, которая закрывала собой полгоризонта, круто упираясь в небо, и уже не менее часа слышали в воздухе и на земле шум, грохот и звон артиллерии, обрабатывающей передний край обороны противника и готовящей огнем нашу атаку.

Когда настал срок, мы по сигналу комбата поползли вверх по глубокому снегу с уверенностью в победе и с тайной надеждой выжить. Яркие цветные трассы пуль прижимали к земле, мины рвали и разбрасывали вокруг осколки, землю и человеческие тела. Страх выворачивал душу даже самых мужественных и отпетых, но молодая вера в бессмертие крепко сидела в нас.

Поднятый ветром и огнем сухой снег пополам с землей бил в лицо и порошил в глаза. На гладких скатах горы ноги не находили опоры и скользили. Сползая вниз, мы цеплялись за трупы тех, кто, выполняя приказ, пытался взять высоту до нас (таких попыток было немало). Окоченевшие и примерзшие к земле, они укрывали нас от огня. Даже убитые помогали нам чем могли. Обессилев, мы падали в свежие воронки, чтобы отдышаться. Потом снова лезли в снег, раздвигали его телом и тянулись вперед. Мы не видели верхушки горы, ползли будто в небо, и конца этому страшному продвижению, казалось, не будет. Раненые истекали кровью на морозе, убитые коченели, живые проклинали все и лезли к любому концу. К жизни или смерти. Лишь бы скорее он наступил.

Когда, на счастье, повалил спасительный снег, мы словно уперлись в тускло-серое небо и вдруг поняли, что перевалили через гребень. Тогда все, кто мог еще двигаться, поднялись и с криками "ура!", матерщиной и другими возгласами восторга, победы и ненависти пробежали еще метров триста и поняли, что высота за нами. Мы остановились, чтобы окопаться, потому что впереди, за снегом и огнем, уже ничего не было видно. А с обеих сторон, и от нас и от немцев, беспрерывно, не передыхая, били артиллерия и минометы, захлебывались пулеметы, трещали автоматы и гулко ухали орудия прямой наводки. Мы долбили мерзлую землю, чтобы укрыться в ней и хоть немного согреться в мокрых полушубках и валенках, заполненных растаявшим снегом.