Чтение онлайн

– Кто такой, спрашиваю?
– твердо повторил я вопрос.

– Рядовой Голубев.

– Откуда?

– Из армейского зенитно-артиллерийского полка.

– Бегом!
– скомандовал я.

Мы быстро проскочили обстрелянный участок и перешли на шаг, оказавшись на нетронутой дороге.

– Как ты здесь очутился?
– спросил я.

– Друг у меня тут в штабе дивизии, к нему ходил. Начальство на день отпустило. Вот я где пешком, где на попутных. Повидался, однако...

Отдышавшись, солдат попросил:

– Покурить не найдется?

Я дал папироску. Он вытащил "катюшу", прикурил и начал глубоко затягиваться.

– Ну здорово напугался?!
– усмехнувшись, спросил я.

– А вам не страшно, товарищ капитан?

– Нет.

– Неужели не страшно?

– Ну ты же видишь!

– А вы с самих высот?

– Да.

– Там-то страшно небось?

– А ты сходи, попробуй.

– Дак ведь каждый на своем месте...

– Выходит, твой друг - здесь, а ты - там? У каждого - свое место?

– Так ведь он писарем в штабе!

– Тоже, значит, окопался?

Мы пошли не спеша. Долго молчали. Но солдату, видимо, хотелось поговорить. Это с каждым бывает когда беда минует.

– Так я прихожу к нему, - начал он о своем друге, - а он списки на убитых составляет. "Вот, - говорит, - вчера прибыли. Не успели, поди, по разу выстрелить, а уже утром на них похоронки пошлем, из списков вычеркнем, со всех видов довольствия снимем".

Я молчал: для меня это дело привычное, артиллерист продолжал, заметно успокоившись:

– В артиллерии, конечно, потерь меньше. В дивизионе есть люди, которые с первого дня воюют. Но и у нас тоже каждому - своя судьба. К примеру, пришел к нам один сержант после ранения, головастый такой. Его дураки какие-то из госпиталя в пехоту направили. Так он еле ушел оттуда. Не отпускают в артиллерию - и все! Еле упросил.

Пришел к нам радостный, будто домой насовсем вернулся. А на следующий день самолеты налетели, прямое попадание в окоп. Он один там был. По кускам разнесло. Добро бы налет был большой. А то так себе, может, десяток и бросили-то всего... Одна попала - и та в него. А останься в пехоте, может, и не убило бы... Видно, доля такая!

– Сам виноват, - объяснил я, - нечего было с места на место мотаться. Куда поставили, там и стой.

Обстрелянный участок остался у нас уже далеко позади, поэтому мы шли, ничего плохого не ожидая. Седая щетина солдата раздражала меня, я спросил по-командирски:

– А что ж ты оброс, артиллерист?

– Дак вот, видите, два дня не брился всего, - пытался оправдаться он.

– Не оправдание, - сказал я.
– У меня на высоте солдаты бреются ежедневно.

– Так те помоложе, наверное, - продолжал оправдываться солдат.

– А те, кто помоложе, так тому и брить еще нечего. И вдруг прямо перед нами поднялся взрыв. Я отпрыгнул в сторону за сугроб. Солдат упал. Когда утихло, он попытался подняться, но не смог, схватился за живот и крикнул:

– Товарищ капитан!

– Что с тобой?

– Горячо, - прошептал он, - кажись, попало что-то.

И в голосе его я почувствовал одновременно удивление, страх и начинающиеся страдания, как это обычно бывает в таких случаях.

– А ну-ка...

Я отвел его руки в стороны и увидел рваную рану на животе. Шинель вокруг пропиталась кровью; солдат пытался сесть, но потом снова лег на бок, с напряжением закрыл глаза (на это только хватило сил), подтянул под себя ноги, скорчился от боли и начал с хрипом дышать.

– 3-зябну-у...
– с трудом протянул он, что-то еще хотел сказать, но не успел.

Впереди снова неожиданно грохнули разрывы. Самый ближний, совсем рядом, оглушил меня, и я скатился с дороги в яму. Меня обожгло ледяной водой, и я хотел уже выскочить наверх, когда новый взрыв присыпал меня землей и выбросил на чистый снег.

Я отполз в сторону, вскочил и побежал. Потом упал и, услышав новое поскрипывание подлетающих снарядов, влез в сугроб. Взрывы подняли землю, но это уже было не так страшно: рвалось где-то сзади и значительно правее.

Больше стрельбы не было. Выждав недолго, я поднялся и, подойдя к дороге, увидел, что там, где лежал артиллерист, теперь уже была воронка, а вокруг нее разбросано все, что от него осталось.

Сколько раз до сих пор я видел смерть и всегда легко отделывался от минутного испуга. А тут страх будто схватил меня за горло. Кровь прилила в голову, сердце бешено заколотилось, руки начали трястись, озноб охватил тело. Но я заставил себя собраться и бросился от этого места, норовя скорее убраться, пока жив, пока новые снаряды не ударят и не разорвут в клочья.

Я долго и тяжело бежал. Ноги стали будто чужие, а внутри все горело. Обессилев, остановился, потрогал сердце и с ужасом заметил, что оно вдруг захолодело, словно на него кто-то положил камень. Страшнее всего было то, что я опять один. "Убьют, - подумал я с тоской, - и никто не узнает". Домой пришлют похоронку, в ней будет написано: "Пропал без вести". Обидно то, что в этом все увидят что-то жалкое, нечестное и достойное осуждения. Сжавшись от холода, закрыв глаза рукавицами, я дрожал и скулил, как собака, попавшая под колесо. Пошел снег. Он попал за воротник, подлетел к лицу, пощекотал нос. Я пришел в себя.

– Ну что нюни распустил?
– спросил я себя, и показалось, что кто-то другой произнес эти строгие слова.

Я двинулся и чем дальше шел, тем свободнее начинал дышать, отогреваясь с каждым шагом. Собственное поведение показалось мне странным и постыдным.

Вскоре снег перестал. Сначала я услышал поскрипывание саней и фырканье лошади, а потом различил, что в санях два пожилых солдата.

Поравнявшись со мной, они остановились.

– А скажи-ко, дорогой товарищ, - спросили меня из саней, - в шестнадцатый правильно едем?

– Верно, - ответил я.

– А покурить не найдется?

Я порылся в карманах ватных брюк, нашел пачку и протянул.

– Как там?
– спросил один.

– Все в порядке, - ответил я.

– А мы вот доппайки везем.

– Значит, будем есть, - повеселел я.
– Только вы держите на эту горку, - показал я солдатам свою высоту, - тогда не собьетесь.

– Ну, с богом, - сказали мне.

– Бывайте, - ответил я и предупредил: - Тут один участок простреливается, так вы его побыстрее.