Чтение онлайн

Ирина положила фотографии и листочек с адресом квартиры в сумочку, тепло поблагодарила Нинель Соколовскую, благодарно кивнула второй женщине и вышла, провожаемая участливыми взглядами риелторш.

Все. Дело было исполнено.

– А ты и правда настоящая актриса, – с искренним восторгом произнес я, когда, вернувшись из риелторского агентства, Ирина мне все рассказала. – Ни у кого ничего не требовала, никого ни о чем не просила, не умоляла… Эти женщины сами, по собственной воле, выдали тебе адрес шишкановской берлоги. Это… – Я на пару мгновений замолчал, подбирая нужные слова. – Это высший пилотаж.

– Да, сыграла я отлично, – не стала умалять своих достоинств Ирина. – Что будем делать дальше?

– Наведаемся в эту квартирку, – ответил я. – Поглядим, кто там живет и живет ли вообще. Какой там у нее адрес?

– Басманный район, Малый Ивановский переулок, дом одиннадцать дробь шесть, строение четыре, квартира десять, – отчеканила наизусть Ирина. – Очень тихое и спокойное место.

– Знаю. Там еще, в начале переулка, стоит Иоанно-Предтеченский женский монастырь, где Салтычиха тридцать три года томилась и где жила монахиня Дорофея, внучка Петра Первого и внебрачная дочь императрицы Елизаветы Петровны. Если бы не ресторан «Ковчег Ноя», то спокойнее места в Москве, наверное, и не сыскать…

– А откуда ты про монахиню Дорофею знаешь?

– Книжки умные читаю, – усмехнулся я.

– Когда пойдем туда наведываться? – посмотрела на меня Ирина.

– Скоро, – неопределенно ответил я.

– Когда – скоро?

– А вот пообедаем и пойдем.

Отобедав и отдохнув минут сорок, мы отправились по указанному адресу. Выйдя на Солянке, пересекли Подколокольный переулок и вышли в Малый Ивановский переулок. Нашему взору предстало трехэтажное здание, носящее номер 11/6, строение 4. Железная дверь нужного нам второго подъезда была гостеприимно распахнута, и чтобы она не закрылась, между рамой и полотном двери кто-то подложил половинку кирпича.

По кованой железной лестнице со ступенями в узорах мы поднялись на третий этаж. На первых двух площадках было по две квартиры, а на последней третьей – одна. Идеальное местечко для любовного гнездышка. И полное отсутствие посторонних глаз. Наверное, Масловский, когда был еще жив, воздал за конспирацию должное своему секретарю Шишканову. А может, и не воздал. Поскольку угождать хозяевам и боссам входит в прямые обязанности их секретарей…

Здесь, на третьем этаже, сохранились дубовые перила. На одном из них, плохо замазанном краской, проступало из глубины десятилетий:

Кира + Юра = Любовь. Июнь, 1917 г.

– М-да-а, – протянул я, обратив внимание Ирины на эту надпись. – Здесь просто пахнет историей.

– Интересно, кто была эта Кира? – затаенно произнесла Ирина. – Наверное, какая-нибудь дворянская дочь, воспитанница Екатерининского института благородных девиц. Или барышня мещанского сословия, окончившая Александровский институт, в которую влюбился романтически настроенный молодой человек по имени Юрий.

– А этот Юрий был прыщавым гимназистом выпускного класса, носившим для храбрости перочинный нож в кармане, которым и вырезал на перилах эту историческую надпись. Юра явно сочувствовал социал-демократам, мечтал о скорой социальной революции, принимая участие в которой, он бы выдвинулся на руководящие посты, стал бы носить военное галифе и кожаную тужурку и доказал бы любимой девушке Кире, что он настоящий мужчина. Ну что, звоним?

– Давай, – поддержала меня Ирина, сделавшись серьезной.

Я уверенно нажал на кнопку звонка.

Никто не открыл.

Я нажал еще и еще, потом приложил ухо к двери, намереваясь послушать, не ходит ли кто по квартире, и… дверь вдруг приоткрылась.

Мы с Ириной переглянулись, и она шепотом спросила:

– Что, заходим?

– Я захожу, – также шепотом ответил. Отстранив ее плечом и предупредив, чтобы она не входила пока в квартиру, просочился бочком в приоткрытую дверь и, оказавшись в огромной прихожей, громко произнес: – Здравствуйте, хозяева! У вас тут дверь открыта.

Мне никто не ответил.

Дверь в кухню была распахнута настежь, и было хорошо видно, что там никого нет.

Осторожно, буквально на цыпочках, я пошел к закрытой двери в зал, или, лучше сказать, в гостиную, и вдруг услышал за спиной дыхание и крадущиеся шаги. Резко обернувшись, я увидел… широко раскрытые глаза Ирины. Она также на цыпочках следовала, не отставая, за мной, несмотря на мой запрет. Я сделал зверское лицо, что означало: «Ты зачем тут, я же просил тебя пока не входить, и очень тобой недоволен», и тихонько стал открывать дверь. Несколько раз мелко скрипнув, створка приоткрылась.

– Простите еще раз, – произнес я в щель между дверными полотнами, – у вас входная дверь открыта.

Мне, а вернее, нам, поскольку Ирина по-прежнему прерывисто дышала мне в затылок, опять никто не ответил. Тогда я открыл створку двери полностью.

Первое, что я увидел, это большую люстру с огромным количеством, надо полагать, хрустальных висюлек, стоявшую на полу между дверью и столом с деревянными резными ножками. Второе, увиденное мной, была желтая тапочка с пампушкой, лежавшая на столе.

Третьим была вторая такая же тапочка, надетая на ногу, висевшую в воздухе непосредственно над столом. Рядом с первой ногой висела в воздухе вторая нога, уже без тапочки. Когда же я поднял глаза, то увидел всю картину полностью. На веревке, привязанной к высовывающемуся из потолка крюку, на котором, очевидно, когда-то висела люстра, теперь, неестественно склонив темноволосую голову набок, висела девушка в коротком халатике, не скрывающем красивые стройные ноги. Рот ее был приоткрыт, и из него вывалился язык. Наполовину прикрытые веки были в подтеках, словно покрытые синяками. Кажется, у медиков такое кровоизлияние в кожу называется экхимозой. Да и все лицо девушки было синюшное и одутловатое, хотя то, что, будучи живой, девушка была весьма привлекательна, угадывалось даже сейчас. Похоже, она висела не первый день, поскольку неприятный сладковатый запах буквально шибанул в наши с Ириной носы.

Рядом со столом лежал на боку стул, который, вероятно, свалился со стола, когда девушка… оттолкнула стул.

– Ма-амочки-и! – услышал я за спиной приглушенный возглас Ирины, больше похожий на стон.

– Не входи и ничего не касайся! – предупредил я и стал осматриваться.

Ну что, гостиная как гостиная. Ничего особенного. Паркетный пол, застеленный ковром. Посередине стол, над которым висела под очень высоким потолком хрустальная, надо полагать, люстра, пока ее не сняли. Стены, оклеенные фактурными тканевыми обоями. В одном углу – большой диван с брошенным на него пледом. Плазменный телевизор на стене. Стеклянный журнальный столик. На нем – небольшой черный канцелярский прибор с фломастерами и ручками и закрытый ноутбук с мигающей голубым цветом индикаторной лампочкой, означающей, что аппарат включен и находится в режиме ожидания. Зеркало в богатой золоченой раме на стене…

Я снял свои кожаные «Мауро» испанской фирмы «Кампер» на резиновой подошве и в носках прошел в гостиную. Подошел к ноутбуку и, достав из заднего кармана джинсов носовой платок, обмотал им пальцы. Затем поднял крышку, и экран засветился. Я оглянулся на Ирину, застывшую в дверном проеме и с ужасом в глазах наблюдавшую за моими действиями, успокаивающе кивнул ей и уставился на экран, на котором было написано:

«Ухожу из жизни по своей воле. Это я убила Масловского. Он был моим любовником и изменял мне. Терпеть все это у меня больше нет сил».