Чтение онлайн

Исключительные успехи русских моряков, получившие мировое признание, отнюдь не были результатом воспитания в корпусе. Лишь выйдя из него и попав на корабли, .морские офицеры проходили настоящую школу, овладевали знаниями и опытом. На кораблях, в трудных плаваниях формировались характер и воля буду-

ших мореплавателем, воспитывались упорство в преодолении препятствии, настойчивость в достижении цели, мужество и готовность к подвигу.

Хорошо знакомым со всеми недостатками корпусных порядков, Крузенштерн смело и решительно принялся за борьбу с ними. Первым делом он строго запретил грубое обращение с воспитанниками корпуса. Стараниями Крузенштерна в корпусе была наведена и стала обязательной такая же чистота, какая обычно поддерживается на кораблях.

Но самое главное, чего добился Иван Федорович, — это коренного улучшения самого преподавания. Он пригласил в корпус лучших педагогов того времени, устроил обширный музей, создал большую библиотеку, физический кабинет, обсерваторию. Каждое лето все кадеты отправлялись в учебные плавания и на практике изучали мореходное искусство. И, наконец, Крузенштерн учредил при корпусе офицерские классы, куда для усовершенствования морских знании определялись десять лучших воспитанников, окончивших корпус. В офицерских классах также преподавали самые знаменитые русские ученые.

Все новшества, вводимые Крузенштерном, сильно беспокоили царя Николая I. Ему, до смерти напуганному заговором декабристов, во всем мерещился дух вольнодумства. Больше всего он боялся того, чтобы революционные веяния не коснулись закрытых учебных заведении. Разыгрывая из себя любящего отца кадетов, он неожиданно приезжал в корпус, ходил по классам и жадно прислушивался к тому, что рассказывали преподаватели своим ученикам. И горе постигало того педагога, с уст которого срывалось какое-нибудь неосторожное слово, — такого учителя кадеты больше не видели. Особенно любил Николай I присутствовать на строевых занятиях. Усевшись на подоконнике в большом актовом зале, где стоял бюст Петра, царь пристально следил за марширующими кадетами.

— Как ногу держишь?! — вдруг раздавался его сердитый окрик.

И, срываясь с подоконника, царь выходил на середину зала, показывал, как должно маршировать. Кадеты, внутренне съежившись от страха, смотрели в холодные, жестокие глаза царя и верили бродившему по корпусу

слуху, будто царь приказал четвертовать морского офицера Николая Бестужева, поднять его голову на копье и возить по городу.

«Человек с такими глазами — страшный человек», — думали кадеты и облегченно вздыхали, когда царь наконец покидал корпус.

Больше всего на уроках «шагистики» доставалось Геннадию Невельскому. Из всех кадетов своей роты он был самым юным и самым низкорослым. Во время построений па правом фланге обычно стоял высокий, статный Павел Казакевич или такой великовозрастный детина, как Константин Дросард; левый же фланг всегда замыкал Геннадий Невельской. Иногда кадеты по очереди командовали строем (это называлось прохождением унтер-офицерской службы), за что у всех в ведомости успеваемости значилась высшая отметка — 12 баллов. Против фамилии Невельского такой оценки никогда нс было. Ему не давали командовать строем: на первых же занятиях выяснилось, что он слегка заикается. И, хотя кадеты любили Геннадия, они все же подтрунивали над этой особенностью его речи.

— Не огорчайтесь! — говаривал в таких случаях Геннадию мичман Баласогло, Александр Пантелеевич, прикомандированный к корпусу для обучения кадетов фронтовой службе. — Чтобы принести истинную пользу отечеству и русскому флоту, унтер-офицерских знаний совсем недостаточно. Учитесь энергично, самоотверженно — и вы достигнете своей цели.

Действительно, во всей роте не было другого кадета, который учился бы так энергично и самоотверженно, как Геннадий Невельской.

Часто в воскресные дни, когда кадеты разъезжались к родным и знакомым и классы, спальни, бесконечные корпусные коридоры погружались в необычную тишину, Геннадий шел .в столовую, где в глубине, у стенки, стояла большая модель фрегата. Он останавливался у корабля, пристально всматривался в его оснастку и шепотом повторял: «Фок-мачта, грот-мачта, бизань-мачта, кливер, бом-кливер, марсель, брамсель...» И все эти слова звучали для него, как самая сладостная музыка. Затем Геннадий поднимался на хоры, где в бесчисленном множестве валялись обрывки канатов, и начинал вязать узлы, счаливать тросы, плести маты. Потрудив-

шись на хорах, Геннадий отправлялся в компасный зал, небольшую комнату с четырьмя кафельными печами по углам, в которой паркетный пол был выложен в виде огромной компасной картушки. Геннадий становился в центре «компаса» и давал волю своему воображению.

Вот он стоит на корабельном мостике. Корабль идет фордевиндом. Но нужно менять курс. Геннадий четко командует. Матросы лихо кидаются к парусам. Корабль отклоняется в сторону. И мальчик, чуть приподнявшись на носки, медленно поворачивается. Но вот раздается команда: «Так держать!», Геннадий твердо опускается на каблуки — это значит, что корабль взял нужный курс.

Вечером в корпус возвращались из отлучки все воспитанники. Несмотря на царившую здесь строгую дисциплину, им трудно было сразу войти в ее рамки после целого дня, проведенного на свободе. До поздней ночи в спальнях роты царили шум и веселье. Одна затея сменялась другой, а главным зачинщиком всяких шуток, игр и борьбы бывал Геннадий. То ои предлагал играть в чехарду, и все кадеты выбегали в коридор, скакали друг через друга; то устраивал «взятие на абордаж» — двое рослых кадетов сажали на плечи двоих поменьше, и те старались свалить друг друга на пол; а то, при общем смехе, он пускал уснувшим кадетам в нос «гусариков» — свернутую трубочкой бумагу.

И не раз после таких забав против фамилии Невельского в журнале по поведению появлялась грозная цифра 8. За более низким баллом следовало отчисление из корпуса. Но все преподаватели и даже директор Иван Федорович Крузенштерн знали, что кадет Геннадий Невельской, несмотря на живость своего характера, самый прилежный воспитанник и никто в его роте не учится так блестяще.

Все помыслы и интересы Геннадия были сосредоточены на занятиях. Сидя в классах, он часто думал: вот за такими же столами учились когда-то Головнин, Лазарев, Рикорд и многие другие прославленные русские моряки. Тут же получил начатки морских знаний и сам Крузенштерн. Возможно, вот так же они простаивали часами у этих карт, мечтая о будущих плаваниях и открытиях. И Геннадий учился со всем пылом, лелея мечту стать их достойным преемником.

Больше всего он любил заниматься географией, историей и математикой. Товарищи по классу даже подсмеивались над его склонностью к запутанным математическим задачам, называя его Архимедом.

...Так промелькнули годы учения в корпусе: осенью, зимой и весной — в классах, а летом — на палубе корпусного фрегата, в плаваниях между Кронштадтом, ЛЙ бавои и Данцигом. (

В январе 1831 года Геннадия произвели в гардемарины, и он с гордостью надел первые в его жизни погоны.

А в конце 1832 года шестьдесят восемь воспитанников Морского кадетского корпуса были допущены к выпускным экзаменам.

Для проведения экзаменов Николай I повелел учредить специальную комиссию. Ее возглавлял председатель ученого комитета генерал-лейтенант Голенищев-Кутузов, а в состав комиссии входили вице-адмирал Колзаков, контр-адмиралы Шишмарев и Сущев, несколько капитанов 1-го и 2-го рангов.

В день экзаменов в комиссию поступил рапорт директора корпуса: «Из числа представленных на испытание унтер-офицеров и гардемаринов А. Озерский, ГЗ Кузнецов, Г. Невельской... (перечислялось десять имен)... выбраны для офицерского класса. По отличной их нравственности, по наукам, по знанию их иностранных языков и особенно по примеченной в них страсти к усовершенствованию себя в высших науках, они подают несомненную надежду, что окажутся сего отличия весьма достойными, и я вполне уверен, что и комиссия при предстоящем испытании их в науках усмотрит, что они оправдывают таковой выбор начальства. Вице-адмирал Крузенштерн».