Чтение онлайн

– Не беспокойся, дорогая, скоро всё закончится. Севастополь падет со дня на день. Не так ли, господа?

– Трудно сказать, – ответил Грубер. – Ваши соотечественники бьются храбро. Я бы даже сказал, фанатично.

«Соотечественники» Таирова покоробили. Но виду он не подал. Напротив, принялся растолковывать нам, откуда вдруг взялся непредвиденный фанатизм.

– Вы наверняка думаете, что этих людей гонят в бой большевистская идеология и страх. Не всё не так просто. Причина не только в комиссарах и терроре. Кремлевский грузин сделал ставку на русское национальное чувство. Назовем вещи своими именами – на русский шовинизм. Ох уж эти обрусевшие инородцы… Это чувство, увы, сохраняется в русском народе, и даже интернационалистический большевизм не выбил его до конца. Быть может, коммуна держала его про запас? Особенно это чувствуется на юге – скажем, на Украине. После того как в советской прессе стали время от времени использовать слово «Россия» вместо «СССР», разные идиоты возмечтали о переменах. Снова Россия, новая экономическая политика, возрождение религии, возвращение из ссылок, роспуск колхозов… Нет, Сталин не дурак, отнюдь не дурак. Не интеллектуал, конечно, но худо-бедно начитан и хитер, как лис.

– А чем вам, собственно, не нравится национализм? – спросил неожиданно Грубер. – У нас в Германии он основа основ. Привел к оздоровлению нации. Дошедшей до Севастополя, Москвы и Петербурга.

– Видите ли, Клаус, – задумчиво начал слегка растерявшийся Таиров-Яхонтов, – не все организмы в равной степени воспринимают одни и те же лекарства. Есть такая поговорка…

– Ну да, – сказал насмешливо Грубер, – «что русскому здорово, то немцу смерть».

– И наоборот, – приободрился доцент. – Не каждый народ имеет право на проявление национальных чувств. Ведь, как известно, русской нации не сложилось…

У меня (и думаю, у Грубера со Швенцлем) имелось несколько иное объяснение того, почему не все в равной степени могут выражать национальные чувства. Немецкий национализм в его нынешнем виде исключал любые проявления национального сознания инонациональных организмов – и чтобы остаться в живых, лучше было не дергаться. Доцент прекрасно это понимал. Гораздо лучше нас. Но немножко спешил, бежал впереди паровоза. Локомотива истории, которому вскоре предстояло переехать Севастополь. Впрочем, меня несло куда-то не туда. Нужно было просто есть и пить. И поменьше философствовать. Грубер думал примерно так же.

– Флавио, вы вновь о чем-то размышляете? – обратился он ко мне.

– Да. Не пора ли открыть бутылку шампанского – из тех, что мы взяли с собой?

– Прекрасная идея, – широко улыбнулась мадам Таирова. – У вас новосветское или севастопольское?

– Севастопольское будем пить в Севастополе! – пообещал Дитрих Швенцль.

– На Графской пристани, – уточнил доцент. – С видом на море и потопленные большевистские корабли.

За хозяев уютного дома мы пили вино из крымского Нового Света. Немецкого с прошлого года.

13-14 июня 1942 года, суббота, воскресенье, седьмой – восьмой день второго штурма крепости Севастополь

Русские отбили станцию вечером. На следующий день мы взяли ее снова, и наш обескровленный батальон наконец-то отвели на пятидневный отдых. Дидье половину пути счастливо и глупо смеялся. Я тоже был счастлив, но прошел всю дорогу молча. Говорить было не о чем. Погибли… Какая, впрочем, разница? Легче было перечислить живых.

Пить мы начали еще в грузовиках, отвозивших нас в деревню, где роте выделили место для постоя. Там же разместился и штаб батальона. В дорогу нам выдали шнапс, каким-то чудом охлажденный «Пильзнер», белый хлеб и вяленое мясо – и строго-настрого запретили шуметь, чтобы не привлекать внимания полевой жандармерии. Я пил пиво и жевал бутерброды с говядиной. Дидье и Браун надирались водкой. Дидье продолжал хохотать, но время от времени вдруг становился донельзя серьезным. Чтобы сразу же разразиться новым приступом идиотского смеха.

Жандармерия нас не тронула. Мы высадились в деревне, заняли отведенные нам места. Размещение прошло без эксцессов, в рамках устава и с соблюдением дисциплины. Мы втроем поселились в приземистом крестьянском доме с белеными саманными стенами, обычными для Украины и Крыма. Хозяйку звали Таисьей, ее почти совершеннолетнюю дочь – Клавой. То есть Клавдией, кто бы мог подумать. Вегнер нарочно определил в этот женский дом не кого-нибудь, а нас – как наиболее устойчивых в моральном плане. Почтальон раздал привезенные письма. Я получил писульку от Клары. Развернул, но строчки прыгали перед глазами, и я почти ничего не понял. От выпитого практически натощак немилосердно ныл желудок. Могла бы помочь сметана, но попросить у хозяйки съестного я не рискнул. Дом не производил впечатление зажиточного.

Дидье и Браун немедленно завалились спать, прямо на дворе, в роскошной тени под стеной. Я последовал их примеру. Отношения с хозяйками решил установить ближе к вечеру. Пусть сначала поймут, что мы для них не опасны. Приобретение доверия и некоторого уважения со стороны местных жителей представляло собой особое искусство, которым многие пренебрегали. Но только не я.

Проснувшись, я сделал решительный шаг к сближению – натаскал воды в жестяной умывальник и бочку. Как правило, это производило впечатление. Русские привыкли иметь постояльцев иного рода. И если при расквартировании в татарских деревнях издавались строгие распоряжения с кучей различных запретов, то в русских поселениях царила, мягко говоря, свобода нравов.

Таисья – немолодая и некрасивая женщина, смотрела на мои действия с равнодушием слишком полным, чтобы быть искренним. Я, в свою очередь, обошелся без ужимок, просто сказал ей по-русски заранее подготовленную фразу:

– Мы это радимо самостоятельно. Вы сте домачица.

Она промолчала. Я выложил на покрытый клеенкой стол свой хлеб и говядину. На обрывке газеты написал имена.

– Кто ли нехорошо се ведет, вы говорите о Цольнер, Дидье и лёйтнант Вегнер.

Она кивнула. Стало чуть легче. Я направился к умывальнику, где уже плескался Хайнц. Снимать штаны ему, пожалуй, не стоило – хорошо хоть остался в трусах. Браун, стащив рубашку, задумчиво стоял у невысокой, по грудь, деревянной изгороди.

– Знаешь, кого я видел? – спросил он меня с усмешкой.

– Кого? Итальянского корреспондента?

– Почти. Тезку моего сраного. Старшего ефрейтора Отто. Шел из штаба. Значит, скоро покатит обратно. А?

– О чем вы тут, заговорщики? – осведомился слегка отмывшийся и подошедший к нам Дидье.

– Браун предлагает избить старшего ефрейтора Отто.

– Он тут будет?

– А куда он денется? – хмыкнул Браун. – Другой дороги из штаба нет, разве что вокруг деревни двинет. А место укромное.

– По-моему, не стоит, – засомневался я.

– Стоит, не стоит, – проворчал мстительный Браун. – Вон он чешет, гомик очкастый.

Дидье поспешно заскочил в сапоги (штаны остались возле бочки), и три не очень трезвых типа ступили на тропу войны – выйдя из калитки и встав на пути заносчивого писаря. Сначала старший ефрейтор попытался нас не заметить, но Браун, почесывая грудь, сделал шаг в сторону и перегородил ему дорогу. Ефрейтор почуял недоброе, но понял, что общения не избежать.

– Добрый день, – сказал он довольно вежливо.