Чтение онлайн

Он не услышал.

– Плясать, кому я сказал! Танцевать, танцевать!

Они стояли и тупо смотрели на нас. Кажется, первый их страх прошел. Отто продолжал бесноваться. Он опять что-то кричал про своего друга Курта, требовал танцевать (он знал – это слово русские понимают). В конце концов появились Вегнер и Главачек, которые отправились искать меня, точно так же, как я недавно отправился отыскивать Брауна. Увидев, что происходит, Вегнер рассвирепел.

– Ефрейтор Браун, прекратите истерику!

Старший лейтенант не сумел просчитать последствий. Сообразив, что теряет добычу, Отто выпустил длинную очередь. Азиатов швырнуло на землю, словно мешки с песком. Нам осталось лишь взирать на розоватое облачко над неподвижными телами и бойкое пламя, заплясавшее на одежде.

Выбираясь из ложбины, Вегнер обернулся ко мне и бросил:

– Дайте ему выпить, и чтобы сегодня я этой рожи не видел.

Главачек убрался вслед за ротным. Постояв немного, я стукнул Отто по плечу – пошли. Наверху нас встретил лейтенант-сапер.

– Что случилось? Кто стрелял? – спросил он недовольно.

– Я, – ответил Отто. – Там, внизу, можете посмотреть. Ничего интересного. Ефрейтор Отто Браун. Здравия желаю.

Лейтенант ругнулся и поспешил обратно к бункеру.

Весь следующий день мы закреплялись на берегу Севастопольской бухты. Еще через день остатки батальона посетил командир дивизии. Наш сухонький генерал-майор, с оттопыренными ушами и вытянутым лицом, с которого почти никогда не сходила гримаса недовольства – на самом деле последствие тяжелого ранения и множества операций, перенесенных им впоследствии. Ему было под пятьдесят, как и командиру полка, который вышагивал рядом с ним и, в отличие от генерала, имел приставку «фон». Объявлялись награждения. Физиономия Берга сияла. Пьяный Браун прошептал мне в ухо:

– Если я не получу Железного креста…

Я локтем двинул его в бок.

Генерал-майор останавливался перед каждой ротой и всюду что-то произносил. Приняв рапорт от старшего лейтенанта, он обратился и к нам.

– Мои боевые друзья! Совершенное вами в течение этих кровавых дней покрыло каждого неувядаемой славой.

Он стоял напротив меня, с грудью, увешанной орденами, полученными за ту и за эту войну, с сиявшим на солнце значком за ранение, с тяжелой упрямой челюстью и могучим горбатым носом. Говорил о значении Севастополя, о том, что он скоро падет, но новые жертвы во имя Европы, увы, неизбежны. О том, что получено сообщение о капитуляции Тобрука, неприступной британской крепости в Ливии, взятой Роммелем и итальянцами практически с ходу. «Тобрук оказался, прямо скажем, не Севастополем, а южноафриканская дивизия – не русской морской бригадой», – усмехался наш генерал. Он был горд, что его ребятам приходится раскусывать совсем другого качества орех. Кое-кто в строю с готовностью заулыбался.

Последними словами генерал-майора были: «Родина не забудет ваш рыцарский подвиг!» Выкрикнув их, он торжественно удалился. За ним поспешили майор и полковник.

Среди представленных к Железному кресту были Вегнер, Главачек и Браун. Я, как и большинство других, получил нагрудный знак «За ближний бой». Не бог весть что, но смотрелся он довольно симпатично.

24-29 июня 1942 года, двести тридцать седьмой – двести сорок второй день обороны Севастополя

После переправы на южный берег мы надолго оказались вне зоны активных действий. Странное было чувство – совсем рядом, на той стороне, в Сухарной балке продолжался жестокий бой, кто-то умирал на Константиновском равелине, Чапаевская билась под Инкерманом, немцы и румыны наседали на Федюхины высоты. Мы же занимались инженерными работами, оборудуя позиции по склонам бухты для отражения возможного немецкого десанта. «Скорее невозможного», – говорил Шевченко. Действительно, представить, что немцы смогут преодолеть под нашим огнем такую преграду, было чрезвычайно трудно. «Для огня нужны боеприпасы», – осторожно замечал Старовольский. Но младший лейтенант тоже хотел бы верить.

«Вне зоны активных действий», – сказано, конечно, неточно. Вокруг стояли разрушенные, мертвые дома, торчали готовые каждую минуту обвалиться стены. Зияли воронки, высились груды битого кирпича. По ночам в безжизненных оконных проемах плясали огни полыхавших повсюду пожаров.

Корабельную ежедневно бомбили самолеты и обстреливали пушки с правого берега бухты. Приходилось прятаться и укрываться. Но это было совершенно другое, прятаться мы привыкли и потерь почти не несли. Прячась, можно было передохнуть, подумать о чем-то другом, не связанном напрямую с происходящим вокруг. Я часто думал о Маринке, украдкой посматривал на фотокарточку – но так и не решился отдать бумаги лейтенанту. О Маринке никто не вспоминал. Словно бы сговорились. И о других не особенно вспоминали. О печальном говорить не хотелось.

Смотрел на фотокарточку… После моего падения в воду книжка младшего сержанта Волошиной покоробилась, бурое пятно расплылось еще сильнее, черты лица почти пропали. Но всё равно я их видел. Иногда мне казалось даже, что я слышу Маринкин голос.

Потом, после оставления нашими Федюхиных высот и отхода на Сапунгорские, нас перевели ближе к сапунскому направлению, в район Лабораторного шоссе. Здесь бомбили сравнительно редко. Многие маленькие домики стояли почти неповрежденными. Жители, правда, встречались не часто. Да и военные перемещались больше ночью – во избежание потерь от носившихся на бреющем немецких истребителей. («Патрулируют», – говорил со злостью Старовольский.) В обратном направлении всё больше двигались раненые, когда пешком, когда на грузовиках. Грузовиками доставлялись и последние скудные боеприпасы и пополнения. Рокот моторов во тьме, словно по расписанию, сменял дневную канонаду и гул висевших в воздухе фашистских самолетов.

Стараясь оставаться незаметными, мы снова что-то копали и строили. Гром с Сапуна (так тут коротко называли высоты) с каждым днем доносился всё резче. Грохотало под Инкерманом. «Куда нас потом?» – спрашивал обеспокоенно Мухин. «Один хрен в пекло», – отвечал Молдован. «Меньше думай, больше делай», – бурчал Шевченко, и мы врубались кирками в каменистую почву.

Неожиданно мы получили весточку от Сергеева. Он лежал на какой-то Максимовой даче, в медсанбате бригады морской пехоты. Точнее уже не лежал, а бродил – по подвалу, где от бомбежек прятали раненых. Собирался идти на выписку, если получится – к нам. На днях участвовал в тушении пожара, начавшегося после попадания бомбы в склад с горючей химией. Как нас нашел – непонятно. Мы были теперь неясно чем и неясно при ком, команда из десятка землекопов под начальством Старовольского, в ожидании дальнейших распоряжений. Наиболее вероятным было, что нас перебросят на сапунские высоты – или обратно на берег бухты, если случится немецкий десант. Мы с удивлением узнали однажды, что где-то ближе к Инкерману занял позиции сборный отряд, носивший номер одного из полков растаявшей нашей дивизии. Старовольский просился туда, но получил приказ оставаться на месте.

На Лабораторном мы разместились в опустевшей хатке, приткнувшейся к подножию поросшего кустарником крутого склона. (Шоссе представляло собой лощину между холмами.) Она стала нашим самым уютным пристанищем за долгие последние недели. От хозяев остались фотографии на стенах да посуда на маленькой кухне. Мы этой кухней не пользовались, варили кашу во дворе, под высоким пирамидальным тополем, местами сохранившим листву. Если бы не работы весь день, не караулы ночью и не вечный грохот вокруг, можно бы было подумать, что мы отдыхаем на даче. Иногда к нам забредали местные коты, которых тут водилось огромное количество. Возможно, они стекались сюда из районов, подвергавшихся более сильным бомбежкам. Мы их не гнали, наоборот, радовались, в особенности когда увидели первый раз. Шевченко вознегодовал, когда Мухин предложил словить пару таких «кошаков» и хоть разок похавать «живого», как он выразился, мяса. «Тебе дай волю, ты б и людей харчил». Мухин махнул рукой и шепнул мне, что Шевченко безнадежно отсталая и реакционная личность.

Каждый раз под вечер мы обсуждали последние новости. Например, жуткие взрывы, гремевшие полдня по ту сторону бухты. «Склады в Сухарной рванули, не иначе», – рассудил в тот раз Шевченко, лучше прочих ориентировавшийся в севастопольской топографии. Северная сторона была утрачена окончательно. Другой новостью стала бомбежка немцами панорамы. Я ошибался, думая, что знаменитую картину эвакуировали. Она была на месте и очень сильно пострадала при пожаре.

Самым тяжелым для Мишки стало известие о гибели эсминца «Безупречный». Ее принес прорвавшийся в город лидер эсминцев «Ташкент». «Безупречный» был атакован «Юнкерсами» и, получив несколько бомб, переломился пополам. На нем находилось несколько сотен человек – команда и стрелковое пополнение. Когда «Ташкент» подошел к месту гибели эсминца, там носились самолеты, расстреливавшие людей, еще державшихся на поверхности. Под угрозой гибели от бомб «Ташкент» был вынужден уйти. Всё, что ему удалось, – сбросить на воду спасательные круги и пояса. «Друг у меня там был, – сказал нам Мишка, – Жоркой звали, Сушко».