Чтение онлайн

Я не унимался.

– Значит, они были украинцами, ваши предки?

– По нынешней терминологии выходит, что так. Но раньше ведь другая была.

Мне сделалось смешно. Еще один Меликян на мою голову. Стало быть, и образование не спасает.

– Раньше – это при царе? – спросил я его, а потом заострил вопрос: – Тогда, когда Украина была русской колонией?

Старовольский вздохнул. Однако сдержался. Спокойно пояснил:

– И при царе, и раньше. Только это долго объяснять, всю русскую историю пересказывать надо.

– Так значит, вы все-таки украинец?

– Можно и так сказать. Коль скоро я с Украины, из Киева.

Я поспешил поймать его на противоречии.

– А только что сказали – русский.

Старовольский не смутился. В голосе прозвучала насмешка.

– Да ты в школе отличником был, похоже. Историю любил?

– Да. У нас хороший был учитель. Старый большевик, из ссыльных политкаторжан.

Старовольский задумался. По улице прошел патруль. Звякнула железка. Меликян простонал во сне. Рана не давала ему покоя, а условия были, безо всяких оговорок, антисанитарные.

– Как бы тебе объяснить… – шепнул Старовольский, прислушиваясь к звукам снаружи. – Не все, что пишут в учебниках, – правда. Или не вся правда. Чаще это полправды, четверть правды, осьмушка.

Я снова не понял, что он имеет в виду. На всякий случай пояснил:

– Я по советским учебникам учился, не по буржуазным.

Он вздохнул, как мне показалось – печально. Потом сказал:

– Так и быть, попробую объяснить. Все равно до ночи делать нечего. Видишь ли, есть разные украинцы. Есть такие, которые украинцы – и потому не русские. Это их право, хотя они, к сожалению, очень часто становятся нашими врагами.

– Как те диверсанты?

– Да, как те. Есть такие, которые украинцы, но, несмотря на это, всё равно русские. Их когда-то обманули, сказав, что одновременно быть русским и украинцем нельзя, а можно только или-или. И они поверили. Но отказаться от себя не смогли. Это ведь очень трудно – от себя отказаться. Почти невозможно. Их прадеды были русскими, их деды, их отцы, а они почему-то ими быть перестали… А есть такие, которые украинцы – и именно поэтому русские. Правда, они не любят, когда их называют украинцами. Потому что многие, вроде тебя, считают, что ежели ты украинец, то значит, не русский. Их очень много, пусть и гораздо меньше, чем прежде. Вот к ним я и отношусь. И мой отец, и мать, хоть она по происхождению и не совсем русская.

– А Шевченко?

– Видимо, и он. Но у него спросить нельзя. Раньше не до этого было, а теперь не получится.

– А Тарас?

– Какой еще Тарас? – удивился Старовольский.

– Который тоже Шевченко.

Старовольский беззвучно рассмеялся.

– Що до Тараса, то вин безусловно относится к первой категории. Может быть, сначала он тоже был русским, но потом ему надоело.

– Почему? – не понял я в который раз.

– Потому что быть русским порой бывает не очень легко.

– Почему? – спросил я снова.

На этот раз Старовольский ответил быстро и не задумываясь:

– Потому что Россия очень трудная страна. Французом быть куда приятнее. Солнце, вино, код Наполеон. Правда, французам ради этого пришлось несколько столетий потрудиться. Четыре с половиной революции меньше чем за девяносто лет.

Что такое «код Наполеон» и над чем там трудились французы, я спрашивать не стал. Мне интересен был Тарас Шевченко.

– Но он же не стал французом.

Поверху медленно проехали мотоциклы. Отчетливее стали звуки отдаленной перестрелки. Настолько отдаленной, что без привычки не разберешь, то ли это стрельба, то ли какой-нибудь стук. «В лесу раздавался топор дровосека…»

Старовольский тоже послушал, после чего продолжил:

– Не стал, но, возможно, решил, что если перестанет быть русским, то станет не хуже француза. Такое случается и в некоторых обстоятельствах принимает массовый характер. Когда люди начинают кричать: «Я не русский, я хороший…» К слову, немцем после этой войны тоже быть будет непросто. Но они, я думаю, не сломаются и не начнут прыгать в сторону и орать: «Я не немец!» Разве что отдельные австрийцы. Хотя тоже не факт. Все-таки уровень культуры иной.

– По-вашему выходит, что украинцы это русские?

– Ну да. Или просто русские, как я, или бывшие русские.

– Короче, все вокруг русские. А Меликян? Он-то точно нерусский.

Теперь меня не понял младший лейтенант.

– А зачем Меликяну быть русским? Он армянин, у него своя родина. Древняя культура. Он ничего не потеряет, если русским не будет.

– А украинцы потеряют много?

– «Много» не то слово, – сказал Старовольский решительно. – При переделке в украинцев население Южной России теряет практически всё. Так много, что потом придется крепко думать, как бы вернуть себе то, от чего когда-то сами отказались. Понимаешь?

– Не очень.

– Это и на самом деле очень сложные вещи. Будет время, объясню. Только будет ли оно, время. Разве что после победы, если удастся дожить. Я, кстати, уверен, что, когда мы победим, очень многое изменится. В том числе и терминология. Название страны, городов. Мы снова будем Россией. Днепропетровск станет Екатеринославом, Кировоград – Елисаветградом, Куйбышев – Самарой, Краснодар – Екатеринодаром. Исчезнут все эти…

Он запнулся, но я понял и так – передо мной монархист. Пережиток. Бывший, хотя и совсем молодой.

– У нас будет когда-нибудь такая страна, о которой учителя из бывших политкаторжан даже додуматься не могли. Французы обзавидуются.

И он улыбнулся опять. Грустно-грустно, словно бы и сам не верил в это.

Молчать не хотелось. Я продолжил разговор.

– Разве можно вот так взять человека и переделать? Был русским, стал нерусским?

– Конечно, можно. Вот ты советский человек?

– Ну да.

– Представитель, так сказать, советского народа?

Мне не понравилось «так сказать», однако я кивнул вторично.

– И родился ты… В каком году?

Я назвал ему свой год рождения. Не самый худший, тысяча девятьсот двадцать третий, шестой по счету год новой эры в истории человечества. Старовольского такой ответ устроил.

– Значит, ты всегда был советским. А твой отец – советский человек?

Я почти обиделся. Какой еще, спрашивается? Но подвох уже почуял. Не дурак, считать умею.

– А он когда родился? – безжалостно довел лейтенант до конца свою мысль. – И что, он тоже на протяжении всей жизни был советским?