Чтение онлайн

— Сыночки, как до Смоленска добраться?

— Далеко же ты, мамаша, забралась, — сказал Дацковский. — В самую середку Европы.

— А провалиться ему, ироду проклятому. Это он загнал нас сюда. Мамку вот их замордовали здесь. Остались детки сиротками. И не знаем еще: жив ли их отец? Вы, часом, не встречали Семерикова, Ивана Ефимовича?

Дацковский отрицательно покачал головой.

…После полудня зашел во вторую роту. Все заняты делом: чистят, смазывают, драят орудия и машины. Лейтенант Гончаренко уже закончил проверку, загнал машину на стеллажи. Стоит, ну словно только что с завода. Но когда приглядишься, увидишь на ней и тяжелые и легкие ранения, и даже контузии.

У самого люка водителя — отметина фауста, вырван кусок брони с кулак величиной. Чуть выше, на маске пушки — вторая ссадина. А сколько осколочных шрамов, пулевых царапин! Это все автографы боев, в основном за Берлин и Потсдам. Там ребятам поработать пришлось.

Хороший у Гончаренко экипаж: ребята — один к одному, дружные, трудолюбивые, исполнительные. Шкловский, Батырев…

— Везет тебе, Гончаренко, — часто говорили ему офицеры. — Как ты умудряешься подыскивать таких ребят!

У меня, как комсорга батальона, важный разговор к Гончаренко. Вчера члены бюро назвали его первым, кого можно рекомендовать в партию. Офицер он хороший. Уважают его в батальоне: смелый, решительный, находчивый и рассудительный.

— Спасибо за доверие, — сказал лейтенант и покраснел. — Я и сам собирался с тобой поговорить, да все откладывал, думал — рано. И отцу хотел написать, посоветоваться. И тоже не решился… А знаешь, как обрадуются старики!

Он поднял на меня глаза: темные, глубокие, с радостной искоркой.

— И об этом я сообщу им… Знаешь когда? — спросил он меня вдруг, и тут же сам ответил: — В день окончания войны. В день Победы. Это будет так здорово!

…Вечером, когда большое багровое солнце покатилось к черневшему за городом лесу, мы собрались у штабной радиостанции. Пришли Александров, Гончаренко, Дацковский, Назаров, Кулешов и еще кое-кто. Радист Колчин копался в своем «эфирном хозяйстве». Пришел Войкин и запел «Из-за острова на стрежень». Песню подхватили, и над притихшим немецким городком поплыла русская песня, широкая и привольная, как сама Волга. Но песню не допели. Открылась дверь радиостанции, высунулась взлохмаченная голова Колчина:

— Ребята, — крикнул он, — послушайте! — И включил радио.

Взволнованный голос пражского диктора, обращенный к воинам Красной Армии, звал на помощь восставшей Праге.

Песня стихла. Встревоженные, слушали мы призыв о помощи патриотов Праги, которые вышли на улицы, построили баррикады, поднялись на борьбу с оккупантами.

— Да, слишком далеко мы от Праги, — с сожалением произнес Дацковский. — Но все равно Прагу спасет только Красная Армия.

Мы начали расходиться. А пражский диктор все говорил и голос его в вечерних сумерках резал сердце.

Погода испортилась. Идет дождь, дует ветер — холодный и промозглый.

Едва закончился завтрак, как прозвучала боевая тревога. Забегали офицеры и солдаты, взревели моторы танков, и через час под гусеницами уральских машин загудела немецкая автострада.

Путь на юг! К Праге!

Только к исходу дня получили долгожданный привал. Это за весь-то день! И привал потребовался не людям, а машинам. За операцию к Берлину танки прошли по 700—900 километров. Им нужен серьезный ремонт. Но позвала Прага — и танки пошли в бой. Повели их люди. А у человека, как известно, спидометра нет, не скажешь, насколько он износился. А тут еще этот проклятый дождь. Льет и льет. Когда двигались по шоссе — еще было полбеды, а вот когда свернули на проселочные дороги, положение изменилось. Танкам еще ничего, а транспортным машинам — беда. Поминутно приходится вытаскивать их из грязи.

В передовом отряде армии идет наша Челябинская танковая бригада. Батя, как уважительно зовут танкисты комбрига М. Г. Фомичева, на своем «козле» неожиданно появляется то у нас, то уходит далеко вперед к головному дозору, который вот уже несколько часов подряд ведет бой километра за три впереди. Мы пока в резерве.

Когда останавливаемся и затихают моторы машин, отчетливо слышны частые выстрелы танковых пушек, дробный перестук пулеметов и автоматов.

Двигаемся очень медленно. Ползем по совершенно разбитым дорогам. На брошенных позициях стволами в нашу сторону стоят пушки — противотанковые и зенитные. Дымят два подбитых «тигра». Позиции гитлеровцев были обойдены справа, и немцы бежали.

— Немецкие танки едва гусеницы унесли, — шутит Иванчиков, радист-пулеметчик, и сам смеется во весь свой белозубый рот.

Километра через три от линии обороны — село. На улицах автомашины, пушки, повозки. В кюветах трупы.

На краю села, на перекрестке, тоскливо толпятся немцы. Это пленные. Ждут конвой. Еще дальше лежит убитый фашист. Под солдатской шинелью — китель офицера. Толя Каштанов достает из кармана убитого ордена и медали, документы. Майор. Воюет с 1938 года. Ордена и медали за Варшаву и Минск, Париж и Смоленск. Был под Сталинградом. И пуля уложила на родине.

А дождь идет и идет. И не верится, что сейчас весна, май. Кажется снова вернулась осень — холодная и дождливая. И только к полуночи дождь стихает. Далеко позади, откуда мы движемся, играют на небе сполохи пожаров. Там продолжается бой. А мы уже в далеком тылу врага.

Танки, словно гигантские черепахи, движутся в полной темноте. Изредка головная машина вырвет из мрака на полторы-две секунды ленту дороги. И снова темень, еще более черная и густая. Красной звездочкой горит стоп-сигнал впереди идущей тридцатьчетверки.

В темноте, в дождь, на развилке дороги, обгоняем третий батальон и вырываемся вперед. В голове колонны — старший лейтенант Полегенький, за ним машина Буракова, потом Гончаренко. Гончаренко сидит на башне, свесив внутрь ноги и зорко вглядывается в ночь. Сзади башни на броне дремлют автоматчики. Разведчик Кочемазов поет песни русские и немецкие. Неожиданно врываемся в деревню. На улице стоят машины, повозки. Чьи? Конечно, не наши. Вспыхивают фары переднего танка и через секунду почти одновременно гремят два выстрела — наш и немецкий. Где-то на середине улицы загорается машина. В небо взлетают ракеты. Я отчетливо вижу «пантеру».

Снова выстрелы. Это Полегенький бьет по самоходке. Бураков обходит командира роты справа, Гончаренко сворачивает влево, в темноте опрокидывая повозку. «Пантера» стреляет еще раз и тут же, словно спичечная коробка, вспыхивает ярким факелом. От нее загорается дом.

Танки медленно ползут по улице, а во дворах и на задворках возникают и тут же стихают короткие автоматные перестрелки. Проходит еще несколько минут и бой замирает совсем. На освещенную пожаром улицу с поднятыми руками выходят немцы.

Но нам не до них. Осматриваем и дозаправляем машины. Как из-под земли появляется старшина Литвинов и его помощник каптенармус Бузоверя. Они обходят экипажи, предлагают танкистам ужин. Но нигде не брякают котелки. Люди настолько устали, что отказываются от еды и, едва добравшись до сухого места, засыпают.

В дом, где ночует первая танковая рота, заходит комбат, капитан Коротеев. В темноте он наступает на старшину Гольцева и тот спросонья ругается.