Чтение онлайн

И селедка оказалась недурна. Женщина ушла – вы только кликните, и я приду, или другой кто, – ушла за стойку, куда наведывались один за другим кремлевские полуночники невысокого разряда. Шумно ввалился человек в распахнутой шубе. Запахнутая уже и не по сезону, жарко, а распахнутая и греет, все-таки холодно ночью, и демократично получается, и барственно одновременно. Точно Шаляпин.

Только это был не Шаляпин а поэт.

Поэт подошел к буфету.

– Эй, буфетчик! Мое обычное!

Женщина, что встречала Арехина, ответила:

– Кузьмы Ефимовича нет, обслуживают лично, но я вам мигом приготовлю ваше обычное.

Поэт кивнул, оглянулся.

– Позвольте с вами посидеть, или вы как – одиночество предпочитаете больше компании?

– Это не вопрос предпочтений. Скорее – обстоятельств.

Приняв ответ Арехина за согласие, поэт уселся напротив.

– Вождей великих, выдающихся и видных я знаю всех. А вот вас не знаю, – сказал он.

– Не хотите ли? – Арехин показал на графин.

– Благодарю, благодарю. Я вообще-то пью мало, но по сегодняшнему случаю водочки выпью. Лизавета Петровна, пока суд да дело, рюмку!

Женщина поставила рюмку, поэт наполнил из графина, и, без поползновений чокнуться, выпил.

Выпил и стал ждать, не спросит ли Арехин, что за случай подтолкнул поэта к водке.

Арехин не спрашивал.

Не спросил и поэт, а просто налил – и немедленно выпил.

– Вы закусывайте, закусывайте, – пододвинул и селедочницу Арехин.

– До третьей не закусываю, – ответил поэт и налил третью. Но пить не стал. Видно, сам вид налитой рюмки уже грел – после двух-то выпитых.

– Значит, обычно-то я трезвенник. Но по сегодняшнему случаю… он опять сделал паузу, но, поскольку Арехин опять промолчал.

– Я стихотворение написал. Хорошее. Почти поэму. Или даже на самом деле поэму.

– Это бывает, – заметил Арехин.

Поэт несколько опешил.

– Вы, случаем, сами не пишите?

– Стихов я никогда не писал – ответил Арехин.

– И правильно. Давай, товарищ, на брудершафт!

– Отчего ж нет, товарищ?

Они выпили на брудершафт.

– Слушай, а как тебя зовут? – в том, что сам он известен всему миру, поэт не сомневался.

– Александр Арехин.

– А меня-то знаешь, как звать? – на всякий случай спросил поэт.

– Кто ж не знает Демьяна Бедного, – ответил Арехин.

– Да встречаются… – неопределенно сказал Демьян. – Так говоришь, стихов не пишешь? Молодец, хвалю. Не писал стихов, и не пиши!

– Что так?

– Адски трудное это дело, если таланта нет.

– А если есть?

– Вдвойне адское. Со стороны чего там: сел, двадцать строчек написал – вот и стихотворение. Только порой не то что двадцать – две строки неделю куешь. Зато уж и выйдут – булата прочней. Нам, большевикам, поэзия нужна стальная, острая, как сабля, могучая, как кувалда. Перековывать мозги – дело не простое.

– Я в этом уверен.

Тут подали и «обычное» Демьяна. Не уху, как можно было предположить, а вареную картошку, соленые огурцы, копченое сало. И, разумеется, графинчик. Пьет он редко… В смысле – только ночью?

– Я человек простой, и еду люблю простую. Вы, я вижу, тоже, – брудершафт брудершафтом, но поэт – натура тонкая, понимающая, где «ты» неуместно просто из соображений эстетики. – Еда – это всего лишь еда, не следует делать из нее культа.

– Культа, наверное, ни из чего делать не следует.

– Из чего – правильно. А вот из кого – тут надо подумать. Особенно если кто – не личность, а например, народ. Можно ли, стоит ли, нужно ли делать культ из народа?

– Так ведь и народ – понятие неоднозначное. Одни под народом понимают исключительно крестьян, другие – вообще беднейшие слои общества, третьи – всех без исключения – ответил Арехин.

– Народ я противопоставляю личности. Где личности нет, или она слаба, плывет по течению – то и народ.

– А вот вы – Арехин тоже понимал условность брудершафтов, – вы – безусловно личность. Но вы – народ? Нет?

– Вышли мы все из народа, знаете такие строки? Очень жестокие. Но правдивые. Вышли. И обратно уже не войдем. В этом и заключается проблема интеллигенции. Вот я – происхождения наиподлейшего, говоря по-старому. По-новому – из беднейшего крестьянства. Но сам уже – не народ. Дай мне землю, коня, плуг, скажи: отныне и навсегда ты землепашец – умру. Удавлюсь. Оторвался, так оторвался. Вы-то, я вижу, военспец, или что-то близкое к этому.

– Близкое, – подтвердил Арехин. – В уголовном сыске служу.

– Ну вот, с бандитизмом воюете. А я – кавалерист стиха, – поэт усердно ел и усердно пил. – Днем-то ни крошки во рту не было, – посчитал нужным объяснить свой аппетит поэт. – Только чай. А вот сейчас, как говорили в нашей деревне – Жрун напал. Дедок такой маленький, с лапоток. Из-под лавки зыркнет – и сразу есть захочешь, да так, что спасу нет. Все, что есть в избе, съешь. Здесь, в Кремле, хорошо придумали – ночной буфет. Вот кончится война, построим коммунизм – по всей Москве будут такие ночные буфеты. Не рестораны, как при буржуях, а именно для трудящихся.

– А не в Москве? В вашей деревне?

– Ну, в деревне – то вряд ли. Деревенский – человек самостоятельный, у него и печь в доме, и корова, и всякое другое. Найдет, чем закусить. Хотя позже… Не знаю. Увидим. Может, и будет по селу буфетчик разъезжать с судками для работников-полуночников, вот как здесь сейчас. Вы знаете, их здесь пятеро работают. Двое на кухне, готовят, греют, разливают. А трое при буфете.

– Не вижу я троих что-то.

– А они на квартиры носят судки. Мне, правда, не носят, – загрустил вдруг поэт. – Не пиши стихов…

Опьянел он внезапно, вдруг. Словно шел по вешнему льду, шел, шел – да и провалился. Глаза остекленели, язык завязался в узел. Поэт встал, и не прощаясь, зашагал к вызоду. Шел он механически, как заводная кукла.

– Дойдет, – сказала женщина, убирая посуду поэта. – Он всегда доходит. Недалеко ему. Не впервой. Кушать хотите?

– Еще нет, благодарю.

Арехин сидел и ждал. Ошибся – так и ошибся, эка невидаль. Что он – маг, в самом деле? Он – сотрудник московского уголовного сыска, и должен руководствоваться логикой. А логика говорит, что если есть десять версий одного события, то минимум девять из них ошибочны. А зачастую и все десять.