Чтение онлайн

На конверте было написано размашистым, нарочито небрежным почерком: «МУС. Тов. Оболикшто, лично, срочно, сов. секретно».

— Вот. Теперь это ваше дело. Понадобится помощь — любая — обращайтесь не задумываясь. Сашка… То есть Александр Орехин целиком и круглосуточно в полном вашем распоряжении. Никаких заготовок, плакатов, уборки снега, ничего… — и товарищ Оболикшто ушел к себе.

Алехин посмотрел ему вслед, дождался, пока закроется дверь чужого кабинета, потом тихонько прикрыл дверь своего.

Арехин начал привыкать к месту. Как кот. По нынешним временам хороший кабинет. Не очень просторный, семь шагов в длину, восемь в ширину, но для следователя по особым делам в самый раз. Зато в высоту шесть шагов, ничто не давит, можно ходить, сидеть, лежать с прямою спиной. А что еще нужно человеку? Прямая спина есть наглядное свидетельство прямоты души. Человек с прямой спиной не способен на предательство, подлость, низкий обман, на все то, что несовместимо с понятием «честь». Поэтому в детстве гувернер, мистер Харрис, учил маленького тогда Сашеньку «держать спину».

Вот и держит по сю пору.

Или нет?

Два стола, четыре стула, и печка-буржуйка, во всяком случае, в кабинете разместились свободно. За вторым столом изредка посиживал Орехин. Изредка, потому что большей частью тезка Он проводил на воздухе, выполняя разные поручения — иногда Арехина, иногда — товарища Оболикшто, а иногда — и самих наивысших вождей. Поручения последних обыкновенно сводились к заготовке дров, расчистке улиц, борьбе с тифом и тому подобному. Орехину, конечно, не лес валить предлагалось, а быть старшим: надзирать за нетрудовым элементом, бывшими буржуями, которых обязали снабжать новые революционные учреждения дровами. Надзирать, управлять, а нерадивых наказывать. К чести Орехина, он тут же отбирал у самого немощного бывшего буржуя (сокращенно бебе) топор и начинал валить лес так, что только щепки летели. Они ж, бебе, и старые уже, и непривычные, говорил он, оправдываясь перед другими старшими. Да и околеть на морозе недолго, если ничего не делать… Зато с тифом бороться Орехов не терпел: требовалось рисовать плакаты со вшами и писать: «Либо вошь победит революцию, либо революция победит вошь». Правда, бебе прекрасно обходились без помощи старшего, рисовали вшей на загляденье, однако сама постановка вопроса казалась Орехину кощунственной. Нашли, понимаешь, супротивника! Он и тут не мог сдержаться, встревал, и вместо вшей у него получались насекомоподобные бандиты, царские министры, белогвардейские генералы и прочая сволочь. Один бебе, старичок-профессор, по преклонности лет освобожденный от повинности, но сопровождавший внучку (отменную рисовальщицу) даже сказал, что у Орехина большой талант примитивиста. А вот буквы Орехину не давались: выходили то слишком маленькими, то слишком большими, так, что умещалась лишь половина фразы. Он бы мог, конечно, поручить подпись любому из бебе, но стеснялся — подумают еще, что малограмотный. В общем, не уважал он ни тиф, ни плакаты, и потому с особым рвением набрасывался на настоящие поручения, поручения, достойные оперуполномоченного МУСа.

Арехин снял и повесил во встроенный шкаф пальто (шапку, бобровую, «думскую» он снял еще раньше), затем прошел к своему столу.

— Александр, вам света хватает? Да что я спрашиваю, конечно, нет. Зажгите лампу.

Электричества в здании отсутствовало вторую неделю, и потому лампа была керосиновой. Одиннадцатилинейная, с зеленым абажуром, она светила светом таинственным, почти волшебным. Беда только, что и с керосином случались перебои. Впрочем, Орехина за ударную борьбу с тифом премировали штофом керосина, и он впервые утаил добычу от товарища Оболикшто, оставил себе и Арехину. Арехин, правда, лампу на своем столе зажигал редко, а если и зажигал, то прикручивал фитилек почти по самое нехочу, чтобы светило едва-едва. Не из экономии, просто не любил яркого света. Выходя на улицу, он надевал очки с зелеными стеклами. Глаза бережет, пояснил он как-то Сашке. Понятно, контузия и все такое.

Пока Сашка возился с лампой (дело деликатное, поспешишь — стекло лопнет, где другое взять?) Арехин прошел на свое место, сел поудобнее за стол (стол он взял не глядя, а вот стульев перепробовал с полдюжины, пока отыскал подходящее полукресло, еще и пошутил: настоящий сыщик наполовину работает головой, а наполовину задом, поэтому беречь следует и первое, и второе), и открыл конверт.

Орехину никто не писал вообще. Родители, что остались в Шаршках, маленьком сельце Черноземной губернии, хоть и грамотны, а что писать? Они за царя, за прежнюю власть, он — солдат революции. Да и почты никакой нет, а с оказией передавать — нет уж, учены. Один недотепа в их отряде передал, а потом все узнали, что отец у него — лавочник. Паразит, значит. Хорошо, недотепа не дожил до позора, в бою погиб.

А вот товарищу Оболикшто пишут. Прямо из Кремля. Вожди. Таким доверием гордиться можно. Не можно — нужно. Если бы ему, Сашке Орехину кто-нибудь из Кремля написал, он бы письмо это у самого сердца носил. Выменял бы на пайку хлеба портсигар серебряный, только вместо папирос положил бы письмо внутрь. А то ведь замарается быстро, если просто носить. Ну, а уж если бы какой вождь к нему с просьбой обратился, он бы ту просьбу непременно выполнил. Жизнь бы положил, а выполнил.

Он посмотрел на горящую лампу. Ну, светлее стало в комнате, а толку-то? Письма Орехину все равно ведь не пишут…

'Любезный Отто! Этой ночью, буквально три часа назад налетчики остановили автомобиль — мой автомобиль! и ограбили находившихся в нем. Особенно не повезло гордости нашего революционного театра Матильде Палиньской — она лишилась всех украшений, необходимых ей для убедительной игры на сцене. Матильда взволнована донельзя, боюсь, как бы не заболела. Направь на розыск этих мерзавцев лучшие силы. Найди человека смышленого, обязательного, дай ему все полномочия — в общем, не мне тебя учить.

С революционным приветом — Л……'

Подпись была неразборчива, возможно, специально неразборчива, ясно читалась лишь первая буква — «Л»

Так, так…

Арехин передал письмо тезке Он.

— Прочтите, Александр, это теперь наше задание.

Орехин с таким благоговением взял лист, что Александру Александровичу даже стало немножко завидно. Так почитать вождей, так в них верить дано не каждому. А вера при случае горы сдвинуть может.

Дождался, пока тезка Он прочел письмо дважды, взял листок обратно, положил перед собой и спросил:

— Ну, Александр, что вы об этом думаете?

— Поймать бандитов нужно, вот что я думаю. Потолкаться среди барыг, не сбросил ли кто хабар, то есть украденное, а там — за жабры: говори, кто принес!

— И они скажут?

— Непременно. Сейчас не царские времена, чтобы запираться.

— Бить будешь?

— Зачем бить, про Мотю напомню, сами и расскажут.

— Про какого Мотю?

— Был у нас такой… то есть и есть, но уже не такой… Мотя, его еще звали Мотя-Кремень. Хабар брал, и никогда никого полиции не сдавал, поэтому его и прозвали — Кремень. Мне об этом Лютый рассказывал, сам-то я в годы Моти-Кремня пацаном в деревне гусей пас, потом в люди отдали, в германскую воевал, ну, а потом в гражданскую… Так вот, пришла наша власть, а тут из монастыря какого-то золото пропало пуда на три. А золото, оно советской власти нужнее, чем монахам. Потому стали искать. И вот нашептали, что у Моти-Кремня кое-что из того золота объявилось. Сделали обыск, нашли много чего, только не золото. Мотя клянется-божится, что знать ничего не знает, не ведает. Думал, что с ним, как в полиции — ну, в зубы дадут, а то и сговорятся, взяточку возьмут. С ним и правду, пробовали сговориться, но Мотя-Кремень ни в какую. Видно, золото люди серьезные брали, и сдавать их Мотя никак не мог. Боялся. И твердит — ничего не видел, не слышал, потому и сказать нечего. А раз так — подержали Мотю в больничке недельку, чтобы в себя пришел, и выпустили. Довезли до Хитровки и прямо у дома Мотиного и оставили.

— Довезли? — удивился Орехин.

— А как же! Сам бы он нипочем домой не попал. Ему, раз он ничего не видел, глаза и выкололи — за ненадобностью. И уши проткнули и отрезали, раз ничего не слышал. Ну, и язык отрезали тоже. Как же он домой-то попадет, Мотя-кремень? Пришлось отвезти.

— И… Это здесь, в МУСе?

— Нет, золото пудами — этим Чека занималась. Тогда-то и МУСа никакого не было. Но они знают — если что, в МУСе люди с характером водятся. Потому — как на духу расскажут.

— Кто ж им украденное понесет, если — расскажут?

— То-то и оно… Плохо носят. Мелочь всякую, ерунду. Мелочь и носит, шелупонь. Считает так: будут эту ерунду искать, нет — бабка надвое сказала. Опять найдут, нет — опять бабка. Ну, а в крайнем случае найдут, что ему сделают за какую-нибудь буржуйскую шапку или даже шубу? Это ж не золото пудами…

— Не пудами, это верно. Но и не золото, вернее, не только золото… Да, а что это за попрыгунчики светящиеся? О них любезный Отто упомянул, а в письме-то ничего нет.