Чтение онлайн

Люди, что с Арехиным приехали, пайкам обрадовались и мигом перетащили груз в салон-вагон, где Арехин разделил все по справедливости. Впрочем, и после дележа железнодорожники сохраняли бодрость и оптимизм, видно, рассчитывали на меньшее.

По городу ездить интересно, конечно. Совсем не как по полю. Однако и видно недалече. Дома то подступали прямо к вагону, то отступали, но ненамного. Через полчаса голова начала кружиться.

— Поехали домой, — приказал Арехин в переговорную трубу. — Случайно тут ни на что не наткнешься. Сто раз успели бы и разгрузить эшелон, и снова загрузить.

— Чем? — спросил тезка Он.

— Велика Москва, чего только в ней нет, — но перечислять не стал.

К управлению железных дорог подъехали к полудню, минута в минуту. Вряд ли случайно, скорее, машинист погадал. Ящик с провизией перенесли в здание, пару ящиков и три мешка овса — в повозку Арехина. Кучер, понятно, обрадовался. Овёс — это овёс.

Кляйнмихель, напротив, не радовался. Был хмур, вял, даже боязлив.

— Не нашел ничего? — спросил он, не успел Арехин пересечь порог.

— Не нашел.

— И не ищи.

— Это почему.

— Вдруг найдешь.

— Я постараюсь.

— Ну, ну, не пожалей.

— Мало ли о чем жалеть приходится. У меня вопрос. Хотел утром задать, но приберег: где, все-таки, лучше всего спрятать три эшелона хлеба?

— На складах, где ж еще.

— Но мы на складе были. Ничего.

— На Филипповском? Таких складов до революции было много — и в самой Москве, и в Подмосковье. В три горла столица кушать изволила. Хлебные, мясные, рыбные, бакалейный, каких только складов не было. А если по мелочи растащить — вагончик туда, вагончик сюда, — таких складов может, и тысяча, и больше наберется. Проехал, отцепил у склада по вагончику вечером, собрал утром — и всё. Ищи-свищи.

— Это я понимаю, Максимилиан Леонардович. Только если не в один вклад хлеб отвезли, а, скажем, в пятьдесят или в сто — он еще быстрее объявится, хлебушек-то.

— Повторю еще раз. Последний. Не для продажи хлеб украли, не для наживы. Чтобы самим съесть. Подумай над этим.

— Подумаю.

Вместе с тезкой Он Арехин вернулся к лошадям. Кучер уложил заботливо и мешки, и ящики. Ладно, овес мы заберем себе.

— Домой — велел он кучеру.

Тезка Он разговорами не отвлекал. Тоже размышляет. Есть над чем.

Дом показался быстро. Или думается медленно. Овес и немного человеческой еды он оставил. А теперь — в МУС.

И до МУСа доехали непривычно быстро.

Продпаек вызвал всеобщую радость. Всеобщую — это

Михеича, Аверьяныча, делопроизводительницы Зинаиды Андреевны и письмоводительницы Клавы. Оболикшто только хмыкнул, пайком его не проймешь.

Вообще-то категория Ка-первая (Ка — значит «Кремлевская») распространялась только на Арехина и на тезку, но решили всё — в общий котел. Завтра ещё будет, пообещал Арехин.

А послезавтра, спросил тезка Он, не из-за себя беспокоясь. А послезавтра мы либо дело закроем, либо поедем с продотрядом деревню Волчий Курдюк оприходовать.

— А у волков курдюки разве бывают? — спросил тезка Он.

— Там и узнаем.

Порадовав сослуживцев мукой, яичным порошком, колотым сахаром, консервированным молоком и тушеной свининой (по фунтовой баночке на МУСовский нос), Арехин с тезкой вернулись в повозку. Воистину, день разъездов.

Сейчас они приехали на Николаевский вокзал. Извозчичья биржа пустовала, стояли лишь официальные экипажи, встречающие опять же только официальных лиц.

Возница потолкался среди возков. Пара вороных, на которую он время от времени указывал кнутовищем, послужила паролем — свой. И не просто свой, а свой в большом авторитете. Ездоки бандитов влёт бьют, успевай только подбирать.

Вернувшись, возница доложил

— Товарища чекиста Ешкина ждет вон та пролетка. Лошадь так себе, пролетка тоже, кучер пьяница. По четвертому разряду, значит, встречают. Неважный начальник.

Арехин с возницей согласен не был, но поправлять не стал. Если ждут (а ждали, как выведал возница, второй час) при нынешней нехватке гужевого транспорта, то это не четвертый разряд, а, скорее, второй. По первому — это если бы пароконный экипаж, а уж по высшему — паккард с эскортом. Учитывая, что расписания никакого нет, и поезда ходят исключительно благодаря распоряжениям начальства. Ну, из Питера-то ходят почти ежедневно. И раз ждут — значит, телеграфировали.

Возница у Арехина был воронежский, с Хренового, где при конезаводе графа Орлова с марта 1917 выполнял всякую важную работу. Конюшни чистил, за лошадьми смотрел, сторожил, да мало ли работы на конезаводе для опытного человека средних лет, который до 1917 работал в Петрограде, в охранном отделении, на хорошем счету, оттого-то и по приказу непосредственного начальства уехал в неоплачиваемый отпуск поправить здоровье, откуда его и вернул Арехин с бумагой, что Михаил Трошин — бедняк из бедняков, призыву в армию не подлежит по причине трех ранений в империалистическую.

Ранения у Трошина и в самом деле были — получил он их аккурат в феврале семнадцатого. Волосы, против прежнего, уставного, выросли преобильные, борода тож, и вряд ли кто в нынешнем кучере узнает прежнего агента. А хоть и узнает? Выполнял особое задание, и точка. Для особо въедливых — точка калибром 7.63 миллиметра, как он был оформлен личным телохранителем одного из вождей и просто обязан носить готовый к бою маузер. Можно даже два.

Доложив Арехину диспозицию, кучер предложил было пристроиться поближе к Ешкинской кляче, но Александр Александрович не торопился. Оглядеться нужно. Хотя оглядываться было особенно не на что. Сироты — их теперь для благозвучия называли «беспризорниками» — вяло ходили вдоль улицы, надеясь на упавший с неба кусок хлеба. Но сегодня день ясный, ни облачка.

В хождении беспризорников была своя система: центром их обращения служил Ешкинский экипаж. Медом им намазано, или чем?

И еще — забредали сюда и другие сироты, но тут же и уходили стремительно, будто гнали их палками, а то и пулями. Хотя никто не гнал, просто чувствовали они себя тут неуютно.

А где сироте уютно?

Но вот раздался шум. Прежде и не особенно приметный, но сейчас все ожило, зашевелилось.

Едут.

Не зная, где, в каком вагоне прибывает Ешкин, не стали и встречать. Сам подойдет, к тележке своей. Ан нет, беспризорники по одному заструились на платформу.

— Ждите здесь. Придет кто в повозку Ешкина — следуйте за ним. Орехин — старший.

Тезка Он принял старшинство, как должное. Кому ж за старшего, как не ему? Возница тож не возражал: лошади поедут туда, куда он их поведет. И только Фоб и Дейм — так звали меринов, — продолжали во все глаза смотреть на площадь, нервно перебирая ногами.

Не нравилось им здесь.

Арехин шел не спеша, будто встречая нелюбимого начальника. Мало нелюбимого, еще и уволенного — пока поезд от Питера до Москвы дойдет, всяко жизнь оборачивается.