Подвиги Рокамболя, или Драмы Парижа (полная серия)
Шрифт:
Барон снова выстрелил. На этот раз поднятая рука Монжерона вдруг опустилась и повисла. Вторая пуля барона Генриха раздробила ему правую руку.
Тогда Монжерон схватил пистолет в левую руку и сделал два выстрела. Первый – был промах, а вторая пуля попала в бедро барона.
Секунданты хотели было приостановить поединок, но Монжерон требовал его продолжения, говоря, что он может свободно драться на шпагах левой рукой, так как он левша.
Барон согласился, и дуэль возобновилась на шпагах.
Но вдруг раздался двойной крик.
Монжерон пронзил барона, но в то же время сам наскочил на его шпагу и был проколот ею.
Шпага Монжерона вошла в грудь противника почти по самую рукоятку, и они оба упали одновременно на землю.
Только тогда Мармузэ пришли на память слова барона Генриха С, сказанные им своему собеседнику в театре.
Он отправился к барону, которого застал уже при смерти, и, рассказав ему все, что произошло с Монжероном в эту ночь, добавил:
– Она, эта женщина, вооружила его против вас. Прошу вас именем самого Бога сказать мне ее настоящее имя.
Барон приподнялся, глаза его сверкали, как раскаленные уголья, и вдруг он снова упал навзничь, успев только прошептать: прекрасная садовница.
На другой день после этого Мармузэ, взяв слово со своего знакомого маркиза С. в том, что тот поможет ему в одном деле, отправился на Елисейские поля, № 96, где жила виновница этой ужасной дуэли.
Она действительно созналась, что ее зовут прекрасной садовницей и что она была причиной смерти и Монжерона и барона Генриха С.
Тогда Мармузэ стал допытываться у нее относительно исчезновения маркиза де Моревера.
– Послушайте, – сказала она, – история Моревера длинна, я записала ее.
– А!
– Рукопись лежит там.
И при этом она указала на маленький столик, стоявший в промежутке между двумя окнами.
– Если вы мне не верите, – добавила она при этом, – то отворите его сами.
Сказав это, она подала ему ключик.
Мармузэ прежде всего запер будуар, где они находились, на ключ и положил его в свой карман, а уже затем подошел к столику и отпер его.
– Видите ли вы ящик налево? – спросила прекрасная садовница.
– Да.
– Ну так она там.
Мармузэ, не подозревая ничего, взялся доверчиво за пуговку ящика и потянул ее к себе.
Вдруг раздался выстрел и вслед за тем из стены выскочили два железных толстых прута, которые обхватили Мармузэ, как руками, и приковали его к столу.
Выстрел произошел от нажатия на капсюль, положенный в ящичке и начиненный гремучим составом.
Этот стол был западнею для воров.
Мармузэ вскрикнул от бешенства, а прекрасная садовница ответила ему громким хохотом.
– Теперь вы в моей власти, – сказала она, – и мне стоит только произнести одно слово, чтобы вас не было в живых… Но мне жаль вас, и я вам даю тот же совет, который я давала виконту де Монжерону: не мешайтесь никогда в мои дела.
Затем прекрасная садовница подошла к стене и исчезла в потайной двери, а Мармузэ остался один, делая напрасные усилия, чтобы освободиться из этих железных клещей.
Свечи горели ярко и освещали все углы будуара.
Вдруг Мармузэ заметил, что в одном из углов, из-под пола, поднимался какой-то беловатый пар, как будто выходила струйка дыма от сигары.
Вскоре эта струйка увеличилась и приняла размеры облака, которое, в свою очередь, стало разрастаться все больше и больше.
Мармузэ с удивлением видел, как оно выросло до потолка и стало приближаться к нему.
Вскоре оно охватило камин и свечи, которые превратились в две туманные точки.
Дыхание Мармузэ стало тяжелее. Туман проникал в него сквозь все поры его тела.
Наконец его глаза закрылись.
В эту самую минуту железные клещи раздвинулись и возвратили ему свободу.
Однако, несмотря на это, ему и в голову не приходило воспользоваться этой свободой и бежать.
Он сладострастно растянулся на ковре под влиянием ласк этого таинственного тумана.
На другой день после этого Мармузэ открыл глаза под открытым небом, посреди пустого дровяного двора. Тогда в душе его проснулось чувство сильной злобы.
Эта женщина насмеялась над ним так же, как над Монжероном, над бароном Генрихом С. и, может быть, над несчастным Моревером.
– Но ведь я ученик Рокамболя! – вскричал Мармузэ с гордостью. – Увидим, прекрасная садовница, чья возьмет.
Затем он немедленно вернулся домой, где его уже нетерпеливо ждала Ванда, так как они должны были вскрыть в эту ночь конверт с завещаниями и инструкциями Рокамболя.
– Что с тобою случилось, что ты забыл волю господина? – спросила она.
– Правда, – ответил Мармузэ, – сегодня в полночь я должен был распечатать пакет его.
– А теперь уже семь часов утра.
– Но тут не моя вина, – заметил он. И не желая входить в более подробные объяснения, Мармузэ заперся в будуаре Ванды и распечатал объемистый пакет, заключавший в себе волю Рокамболя.
В конверте оказались еще два конверта. Один из них заключал довольно объемистую рукопись, а другой, бывший несколько поменьше, простое письмо Рокамболя, обращенное к Мармузэ, Ванде и Милону.
Это письмо было следующего содержания:
«Париж, 21 ноября 186..г., за час до моего отъезда. Друзья мои!
Через несколько минут я оставлю Париж и отправлюсь в Индию. Если мои предположения оправдаются, то через два года я возвращусь домой. Тогда вы не будете вскрывать этого конверта. Если же я через два года не вернусь, тогда вы исполните в точности мои повеления и волю.
Вот в чем они заключаются:
Ты, Ванда, была женщиной большого света, а теперь ты упала чересчур низко.
Ты, Мармузэ, был вором и убийцей.
Ты, один только ты, Милон, не был негодяем и служил постоянно добродетели, но и ты сделался сообщником Рокамболя, который, в свою очередь, раскаялся, – а потому-то и ты должен следовать с нами рука об руку.
В тот день, когда я оставил каторгу, я понял, что Бог возвратил мне свободу только для того, чтобы я мог каждую минуту остальной своей жизни употребить на исправление моих ошибок, а потому ты, Ванда, и ты, Мармузэ, вы должны следовать моему примеру.
Мы не принадлежим больше себе. Вчера вечером, когда я готовился уже к отъезду, мне принесли письмо, почерк которого был совершенно незнаком для меня. Вот что было в нем написано:
«Если человек, который назывался когда-то Рокамболем и майором Аватаром, продолжает еще идти по пути раскаяния, если он по-прежнему служит покровителем гонимых и несчастных и врагом их гонителей и притеснителей, то его покорнейше просят заехать в Менильмонтанскую улицу, № 16, где он найдет самую ужасную беспомощность».
Через десять минут после этого я уже сидел в карете, а через три четверти часа я был в Менильмонтанской улице.
№ 16 выходил на узкий и длинный двор, где находилось множество маленьких полуразрушенных домиков, наполненных самою крайнею и ужасною нищетою.
На этом дворе было около десяти таких домиков.
В котором же меня дожидались?
Итак, я остановился на пороге № 16 и смотрел, куда мне нужно войти.
Около третьего домика я заметил мальчика семи или восьми лет, который очень внимательно наблюдал за мной.